У Калужской заставы к тому часу собралось уже порядочное количество войск. Но отряды всё прибывали. По извилистым тропинкам они стекались к дороге — в сплошной широкий поток, как малые ручейки в реку, а спустившись к предместью, к крайним огородам, разбивались на полки-коробки, готовые по первому приказу ринуться на никем не защищаемые улицы для разграбления города, к которому так долго шли. То справа, то слева раздавался барабанный бой, слышались отрывистые команды, топот сотен ног — выстраивались вторая линия полков, третья... Москва, притихшая, пустынная, лежала у их ног.
Бателье, у которого, оказывается, был пакет для одного из пехотных генералов, разузнал, что генерал этот вместе со штабом Бонапарта расположился вблизи Драгомиловской заставы. Не теряя более времени, Бателье берегом реки, кружной дорогой повёл свой отряд к западной окраине города.
Часа через полтора были у цели. Но столкнулись с затруднениями — при царившем столпотворении оказалось не протолкаться к главному штабу. Вся местность к западу от заставы, пожалуй, версты на две, на три, а может, и более, пустыри ли там случились, леса ли, перелески, была прямо-таки наводнена войсками. Солдаты жгли костры, приготовляя себе каши и suppe, однако лошади их, собранные в табунки, стояли под сёдлами, чтобы по первому же зову трубы... Артиллеристы дремали в прохладной тени под зарядными ящиками; маркитанты жестяными совками отмеряли овёс; кто-то чистил саблю, кто-то подковывал коня, кто-то скрашивал досуг игрою в карты; полуодетые девицы вояжировали от костра к костру... Офицеры, сойдясь в шумные группы, с жаром спорили: пришлют ли русские депутацию с ключами или не пришлют, а ежели не пришлют, то надолго ли у императора хватит выдержки выстаивать час за часом на виду у всей Москвы. По мнению некоторых офицеров, считавших себя здравомыслящими, Бонапарт придаёт чересчур много значения символам (несомненно — это черта, присущая всем фаталистам). Пускай так, не шлют русские ключей, не встречают хлебом-солью... но они же от самого Немана негостеприимны. Силой возьмём ключи, силой добудем хлеб. Известно, на русской почве плохо приживается европейская традиция (мнение особо проницательной части офицерства); порядочный русский — это не есть порядочный француз; увы, ожидаемая депутация — это всего лишь дым, который уже улетел в другую сторону...
И вот наконец пробрались к Бонапарту.
У Александра Модестовича от волнения колотилось сердце. Он видел перед собой человека, потрясшего мир, человека, у ног которого, будто кроткая приручённая лань, лежала тигрица Европа; он видел человека, о гении которого слышал столько противоречивых мнений, человека, который повергал в ужас целые народы и который готовился править миром, человека с холодным и расчётливым умом, но и способного на приступы вспыльчивости, чувственные всплески, человека, прошедшего сложный путь от якобинца до монарха, с одинаковой ловкостью и убедительностью принимая сии противостоящие образы, он видел человека, который, вне всяких сомнений, станет загадкой и образцом для подражания грядущим поколениям, станет фетишем — пусть только забудется страх, что он наводил...