Едва вышли в переднюю, как наверху стукнула дверь, и клин света пал в лестничный пролёт. Мосье Пшебыльский, перегнувшись через перила, прокричал в темноту:
— Марек! Кшиштоф! Вы, негодяи, опять затеяли возню!..
Не дождавшись ответа и удовлетворившись тишиной, мосье вернулся в комнаты.
— Сударыня, я позволю себе настаивать... — фраза, начатая непривычно ласковым, даже сладким голосом Пшебыльского с просительными и увещевательными интонациями, здесь оборвалась, ибо дверь закрылась, а из-за неё слышалось теперь только непрерывное монотонное «гу-гу-гу».
Лестница погрузилась во мрак.
Взбежав на второй этаж, Александр Модестович на минуту задержался у двери, чтобы перевести дыхание. Сердце его бешено колотилось, тело охватывала дрожь. Наконец-то! Наконец-то он увидит Ольгу! Он не выдержит больше ни дня, ни мгновения без Ольги... Он распахнул дверь и вошёл в зал, ярко освещённый множеством свечей. Черевичник — следом.
Ольга, прекрасная Ольга, в том же розовом атласном платье, в коем была днём, но уже не лентами увитая, а украшенная сверкающим монисто, браслетами да перстнями, с диадемой-звездой в волосах, посыпанных блестками, стояла посреди зала на цветастом персидском ковре, попирая каблучками туфель россыпь золотых монет. Пан Пшебыльский, преклонив перед ней колени, зачарованный, любовался ею и повторял, как безумный: «Королева! Королева сердца!..».
Увидя вошедших, Ольга мертвенно побледнела. Мосье Пшебыльский обернулся, готовый устроить выволочку обнаглевшим лакеям, да так и замер с раскрытым ртом и гневным лицом; глаза же его стали прямо-таки оловянными от неожиданности и, может, от испуга, глаза его не хотели видеть тех, кого видели. Впрочем он быстро справился с собой. Надо отдать должное, Пшебыльский обладал железной выдержкой.
— Любезный! Вы врываетесь без стука... — заметил он ледяным голосом, медленно поднимаясь с колен.
— Вот как! — улыбнулся Александр Модестович. — Я, должно быть, помешал благородному, порядочному человеку объясниться с дамой!..
— Саша! Мой милый Саша!.. — едва выдохнула Ольга, ноги её вдруг подкосились, и она, лишившись чувств, мягко, с лёгким шорохом шёлка пала на ковёр.
Александр Модестович подбежал к ней, перенёс её на кушетку. Всецело обеспокоенный состоянием Ольги, бросил, однако, Пшебыльскому, даже не глядя на него:
— Вы поступили бесчестно, сударь. Вас надобно наказать...
Вынув из кармана платок, Александр Модестович поискал глазами графин. Нашёл, намочил носовой платок водою, при этом едва не разбил графин — от спешки, от волнения у него дрожали руки. Взглянул на гувернёра:
— Вы поедете с нами, мосье Юзеф. Мы подыщем вам более подходящие апартаменты и, поверьте, не столь роскошные и светлые. Натуре вашей требуется иной комфорт...
Приложил платок ко лбу Ольги. Приметив на карточном столике флакончик с ароматической нюхательной солью, открыл его, поднёс Ольге к лицу.
Пан Пшебыльский, стоявший всё это время без движений, растерянный и безмолвный, вдруг заметался, зачем-то бросился к одному окну, к другому, зазвонил было в колокольчик, на что Черевичник лишь насмешливо хмыкнул; потом гувернёр порывисто кинулся к двери, однако не тут-то было — Черевичник, грозно сверкая лезвием топора, преградил ему путь.
Мосье Пшебыльский прошипел:
— Тебя, мужик, я всегда ненавидел. Ты шпионил за мной.
— Плохо шпионил! — засмеялся Черевичник. — Потому и получил по темечку...
Тем временем Ольга пришла в себя, щёки её чуть порозовели. Она открыла глаза и разрыдалась: