О возвращении в обоз теперь не могло быть и речи; французы, опасаясь нападения, уже при одном появлении всадников вдалеке вскидывали ружья, хотя и не торопились стрелять, — отпугивали. Однако наши герои, пусть несколько раздосадованные, не были особенно удручены неудачей. Да, Пшебыльскому опять удалось сорваться с крючка, но из виду его не утеряли, двигались вдоль тракта, глядели на мосье через зрительную трубу и строили новые планы. Пшебыльский же, напуганный происшедшим, стал стократ осторожнее и уже не бросался обгонять обозы, а напротив, прилип к ним, завёл с обозными дружбу, пожертвовав им мешок сухарей; временами гувернёр влезал на крышу кареты и внимательно оглядывал окрестности — чувствовал, что Александр Модестович где-то поблизости. Гувернёр не позволял себе расслабиться ни на минуту. Даже ночью был начеку. У огня не грелся, не слеп, а сидел, прижавшись к колесу кареты, завернувшись в тулуп, и зорко смотрел в темноту. Когда прихватил лёгкий морозец и небо высветилось звёздами, Александр Модестович хорошо разглядел Пшебыльского на посту — исхудавший, изнурённый бессонницей, он был, однако, само недреманное око; борясь со сном, ни разу не уронил голову на грудь, поворачивал ствол пистолета на каждый шорох в лесу.
После Гжатска, разрушенного и сожжённого, со следами воинских биваков на окраинах, ничего в порядке следования не изменилось. Французская армия, её самая боеспособная часть, ушла далеко на запад; временами оттуда доносились глухие отзвуки артиллерийской канонады. За армией на десятки вёрст пути растянулись обозы, беженцы, отставшие солдаты — раненые и больные. Где-то на востоке шёл арьергард, и там тоже часто громыхали орудия. Отряды казаков ежедневно тревожили обоз, нагоняя на малодушных немало страха, но в сильные, кровопролитные бои не ввязывались — исчезали из поля зрения, как только обозные разворачивали пушки. Тактика казаков здесь была простая: нашуметь, напугать, расстроить ряды, что-нибудь или кого-нибудь захватить наскоком, малой кровью, и — ходу... Молодечеством друг перед другом похвалялись казаки... Пан Пшебыльский не отдалялся от обоза ни на шаг, он больше не совершал ошибок.
Прошли несколько дней. За Дорогобужем выпал первый снег. Ещё более похолодало. Движение на дороге замедлилось. Александр Модестович с опушки какого-нибудь леса или из-за камня-валуна подолгу разглядывал французов в трубу. У тех уже остро сказывалась нехватка лошадей. Бросали на обочинах даже повозки с ранеными. Те, кто ещё могли идти, шли, опираясь на самодельные костыли, на палки, друг на дружку. Если падали, уже никто не помогал им подняться; сильные отворачивались, оставляли слабых замерзать на снегу; каждый становился сам за себя. Солдаты, изнемогая от усталости, бросали ранцы и мешки с ценностями, многие оставляли ружья. Лошадей вели под уздцы, боясь замёрзнуть в седле. Спасаясь от холода, надевали на себя всё, что несли из одежды: дорогие шубы, шитые золотом кафтаны, грубые мужицкие зипуны, и меха, и платки, и сюртуки, и дамские платья; закрывались от ветра зонтами, грели руки в муфтах, о внешнем виде, о знаках различия не пеклись, весь гардероб москвичей пошёл в дело. Одетые таким образом толпы солдат и беженцев выглядели со стороны довольно странно, но и живописно, — точно так выглядят ряженые на Масленицу, и, верно, если бы не бедствия, какие этим людям приходилось терпеть, да кабы не смертельная слабость, съедающая всякие чувства, они бы подняли друг друга на смех.
У Пшебыльского пали одновременно две лошади. И не успел ещё мосье отстегнуть постромки, а уж дюжина голодных была тут как тут. Поспешали, подтягивались и другие. Лошади ещё дёргали в конвульсиях ногами, а их уже секли саблями на куски, отдирали от костей живое мясо. Пан Пшебыльский стоял рядом, опустив руки. На лице у него было отчаяние. Удивительно, но Александр Модестович, наблюдая в эту минуту своего недруга, вдруг почувствовал жалость к нему. И Александру Модестовичу стоило усилий подавить эту жалость... Пока толпа раздирала бедных животных на части, мосье Пшебыльский облегчил карету — сбросил на обочину сундук, поскидывал с крыши узлы. Скоро движение возобновилось, карета гувернёра скрылась за поворотом. Всё новые и новые люди, в надежде урвать кусок мяса, подходили к останкам лошадей, разочарованно ворочали окровавленные кости...