Приступ Александр Модестович снял горячими компрессами и сердечной доверительной беседой о своих чувствах к Ольге, о её бесчисленных душевных и физических достоинствах при единственном недостатке — недостатке происхождения, который, если судить здраво, без предрассудков, не весьма существенен. Усилия Александра Модестовича скоро возымели действие, и примечательно, что беседа, как ему показалось, оказала большее влияние на благополучный исход, нежели компрессы: Елизавета Алексеевна, несколько успокоенная, а может, тронутая искренностью сына, уснула. Александр Модестович настрого защитил всем домашним приближаться к дверям её спальни, ибо при мигрени хороший сон — первое лекарство, и часто приступы совершенно проходят во сне.
Модест Антонович, переговорив с Александром Модестовичем тет-а-тет и удостоверившись, что правит сыном не легкомыслие, а глубокое чувство, пожелал сам взглянуть на предмет его любви. В качестве предлога Модест Антонович избрал охоту, — по правде сказать, занятие для него, противника всякого рода насилия и почти что вегетарианца, несвойственное. В один из ближайших дней, побродив с ружьём и собакой в окрестностях Дронова и Слободы и наделав больше шума в лесах, нежели набив дичи, Модест Антонович зашёл позавтракать в корчму. Там он вкусил от нескольких прекрасно приготовленных блюд и имел возможность не только рассмотреть Ольгу, но и поговорить с ней о каких-то пустяках. Аверьян Минич, тёртый калач, принимал барина в той комнатушке, в какой обыкновенно принимал генералов. И так как корчмарь сразу смекнул, что визит сей дело не случайное, то и послал ухаживать за гостем Ольгу, хотя та от волнения была бледна и рассеянна, то есть имела не лучший вид. Вернувшись в усадьбу и рассказывая Елизавете Алексеевне о перипетиях охоты, о прелестях июньского леса и о завтраке в корчме, Модест Антонович между прочим заметил, что Ольга действительно редкой красоты девица и что ей можно хоть с цесаревичем под венец; засим особо подчеркнул, что ни одному цесаревичу такой брак породы бы не испортил. Разбираемая любопытством, Елизавета Алексеевна на следующий же день посетила корчму, причём без всякого предлога. Минуя шумный зал, в коем были, пожалуй, одни военные, она прошла сразу в комнаты, на хозяйскую половину, где и нашла Ольгу, занятую рукоделием, — может, даже не столько занятую, сколько замечтавшуюся над рукоделием. Отложив в сторону пяльцы, женщины с полчаса говорили наедине. Сидели напротив друг друга и уже на пяльцы глагола натягивали невидимое глазу полотно — полотно взаимоотношении, и вышивали каждая свой узор, одна серебряной нитью, другая золотой. И, кажется, славное у них вышло рукоделие!.. Елизавета Алексеевна, до этих пор обуреваемая самыми противоречивыми чувствами — от материнской ревности до естественного человеческого участия, — покинула корчму спокойная и ублаготворённая. А несколько позже в разговоре с Модестом Антоновичем она произнесла в адрес Ольги следующую похвалу: «У опрятной девицы спаленка прибрана с утра, у рукодельной и трудолюбивой — ноготки блестят от работы». И не препятствовала сближению любящих сердец, хотя и не высказывала во всеуслышание одобрения этой, на её взгляд — ранней, любви.
Александр Модестович с Ольгой и до сих пор не очень прятались, а уж после описанных «смотрин» и подавно не опасались показываться на людях вместе. Так что любители толков и кривотолков скоро потеряли к ним всякий интерес, ибо сплетники, будто пчёлы на мёд, липнут на всё, что творится под сурдинку, а то, что для всех очевидно, им словно пища постная, постылая. Александр Модестович стал частым гостем в корчме. Раз-другой он принёс для Ольги по стопочке несложных книг — описательных, образовательных, снабжённых большим количеством гравюр; с немалым воодушевлением он пересказывал Ольге авантюрные и любовные французские романы, написал для неё шутейный трактат о влиянии любви на усвоение науки, прислал ей парочку своих стихов, чем подвигнул на переписку, вроде той, на которой построена «Новая Элоиза» сочинителя Руссо. Игрой ни, может, поводом для частых встреч было такое учение для юных влюблённых, однако оно не замедлило сказаться на познаниях Ольги и обнаружило её крепкую память при хорошем пытливом уме и ровный слог. В Александре Модестовиче же вдруг открылись изрядные менторские способности, что, пожалуй, не удивительно, поскольку в каждом хорошем лекаре живёт учитель.