Пока лазарет работал в корчме, пока он, погрузившись на фурманки, не отправился на восток в хвосте отступающей армии, Александр Модестович оказывал лекарям и фельдшерам посильную помощь, чем заслужил не только благодарность раненых и больных, коим облегчил страдания, но и уважение медиков; к тому же, человек наблюдательный и сметливый, он имел здесь хорошую практику, которая так пригодилась ему впоследствии.
Дом Мантусов перестал быть домом в привычном для его хозяев смысле. Ныне в опустевших комнатах неуютным гулким эхом отзывались шаги и голоса, открылись взору потемневшие углы и вытертые обои. Драпировки, снятые со стен, и гардины с окон оказались пыльными, выцветшими и побитыми в складках молью; их бросили там, где сняли. Из каминов вдруг потянуло сыростью, а двери и половицы теперь скрипели неимоверно. По анфиладе комнат гулял сквозняк, под полом то и дело затеивали возню и пищали мыши. Повсюду валялся какой-то сор. Шкафы, комоды и буфеты с распахнутыми дверцами и выдвинутыми ящиками выглядели жалко, осиротело. Люди в доме бодрились, крепились, однако ощущение осиротелости закралось и в душу к каждому из них, как будто и из их душ, словно из ящичков, повынимали что-то бесконечно дорогое мм, без чего они уже не могли оставаться прежними, без чего их завтрашний день уже не сможет стать продолжением дня сегодняшнего, ибо начнётся отсчёт нового времени — времени, в котором нет места ни домашнему уюту, ни благополучию, ни добрым чаяниям, времени сумасшествия, в котором нет места здравомыслящему человеку. Дом как будто враз постарел, у него не было будущего, том вздыхал, только прошлое оставалось под его кровлей, или это вздыхал кто-то из прислуги, а эхо носило звук из одной пустой комнаты в другую. Воробьи, влетавшие через открытые окна, прыгали по полу и клевали осыпающуюся с потолка побелку. То в одном конце дома, то в другом сами собой хлопали двери. В стенах что-то тихонько потрескивало, — может, это был их стон, а может, трудился древоточец. На крыльцо чёрного хода, видели, присел передохнуть невесть откуда взявшийся немощный старец, а возможно, он и не приходил ниоткуда, возможно, он жил здесь всегда — грозным гудом гудел в трубах, когда разгорался в печах огонь, или веселился, путая людям волосы во сне и завязывая в тугой узел шнурки, бывало с форточками шалил, заигрывал с занавесками, подшучивал над хозяевами, пряча от них какую-нибудь нужную вещицу; быть может, это он вздыхал сейчас в пустых комнатах, а как понял, что лишний здесь, что никому и в голову не приходит позаботиться о нём, со смирением собрался в богадельню. Да был ли он! Оглянулись домочадцы — пусто крыльцо...