Уложились Мантусы в срок, как и рассчитывали: на третий день поутру замуровали вход в кладовку. Завтракали на кухне без чинов и церемоний. Перед трапезой с особым вдохновением прочитали молитву «Очи всех на Тя, Господи, уповают...». И уповали, через маленькое окошко поглядывали во двор, где Черевичник готовил к дороге крытый экипаж и коляску — покачивал кузова, пробуя рессоры, смазывал дёгтем оси. Модест Антонович позвал Черевичника к столу; за едой, понятное дело, повёл с ним разговор о вещах суть важных: для всего ли багажа найдётся место, да в каком состоянии кони — тот не хром ли, а этот, старый, выдюжит ли долгий путь, — да упряжь всю ли пересмотрел, да сменил ли треснувшее дышло. С настороженностью, какую не сумел скрыть, спросил о движении на тракте:
— Что армия? Всё ещё идёт?
— Идёт, барин. Который уж день идёт. Сегодня смотрели чуть свет. Армия та же, да солдат не тот — всё больше битый, отставший по слабости. На мой скудный разум, это последние, — с минуту помялся Черевичник, добавил: — Говорят, уже и Полоцк отдали.
— Полоцк? Да... — Модест Антонович посмурнел. — Что ж, поедем и мы. Нет ни сил, ни возможности оставаться здесь долее.
Ехать намечали на Витебск, а оттуда на Невель.
Был слух, что французы, пройдя через Глубокое и Ушач, уже подошли к Витебску, и будто бы под Витебском произошло крупное сражение. Но этому не особо верили, как не верили и тысячам других, самых невероятных слухов. О ходе военных действий судили по тому, что видели на тракте, — и, кажется, большими успехами русские генералы похвастать не могли.
За последними приготовлениями не заметили, как Черевичник вышел к лошадям, не обратили внимания, и как мосье Пшебыльский выскользнул за ним. Между тем гувернёр, человек видный из себя и бросающийся в глаза, должен был обладать необычайным проворством, чтобы исчезать вот так, неприметно для маленького общества. Хватились Черевичника и Пшебыльского только через четверть часа, когда понадобились сильные руки, чтобы поставить дорожный сундук в задок экипажа. Тут обнаружилась ещё одна пропажа — исчезла со двора коляска. Кинулись в конюшню посчитать лошадей и нашли под яслями Черевичника — в беспамятстве, с разбитой головой, с залитым кровью лицом. Шум поднялся, все ахали и охали, потом заговорили наперебой; бедняжка Ксения голосила. Оправившись от неожиданности, Модест Антонович и Александр Модестович подтащили Черевичника к бочке с водой и принялись омывать ему рану и лицо. Елизавета Алексеевна пыталась увести из конюшни Машеньку, дабы та, страдающая чрезмерной впечатлительностью, не расхворалась от вида крови. Но Машенька, кроме впечатлительности, страдала ещё и исключительным любопытством и никак не шла за матерью.