Александр Модестович ещё не решил, где им скоротать остаток дня и провести ночь, но намеревался непременно вернуться поутру на тракт, чтобы продолжить путь уже в другой компании — не столь бесчестной и злобной, ибо надеялся, что и среди врагов могут быть люди не совсем безнравственные. Поэтому в планы его не входило слишком удаляться от факта. Убедившись, что преследования нет, он начал подумывать об отдыхе. Выехали на просёлок, что вёл к соседнему поместью. Старинные липы обступали здесь дорогу с обеих сторон и дарили наших путников благодатной сенью. И те, наслаждаясь прохладой, согласились друг с другом: лучшего места для отдыха и придумать невозможно. Однако опасались останавливаться при дороге. Рядом с липовой аллеей присмотрели густой ивняк, что разросся по бережкам пересохшего в это лето ручья. Там и облюбовали потаённый уголок.
Но, по всему видать, Фортуне угодно было ещё раз представить нашим героям тех, от кого они, казалось, благополучно бежали, — и представить в деле, сколь бесчеловечном, столь и позорном. Не успели Александр Модестович с Черевичником расседлать лошадей и расположиться в тени ив, как услышали приближающийся с аллеи конский топот, затем крики, выстрелы, громкое щёлканье бича. Выглянув из укрытия, увидели не менее дюжины своих недавних попутчиков (к коим прозвание «висельник» так и липнет), преследующих какой-то экипаж с громоздким, но, вероятно, очень вместительным дощатым, без обивки кузовом. Колымага эта была столь тяжела, что и четвёрке гнедых оказалось не под силу умчать её от преследователей... Ещё мгновение-другое, и мародёрам удалось подстрелить одну из лошадей. Та, обрывая постромки, перевернулась через голову и упала как раз под передние колёса. В следующую секунду колымага, на полном ходу завалившаяся на бок, скрылась в облаке пыли. Тройка освободившихся коней понеслась прочь — очертя голову, волоча за собой переломленное у основания дышло. Крики, ржание, выстрелы — всё перемешалось. А когда пыль осела, мародёры, сноровисто обтяпавшие дельце, были уже далеко.
Александр Модестович и Черевичник оставили своё прибежище.
Возле разбитого экипажа они нашли несколько пустых кожаных сумок и с десяток набитых письмами парусиновых мешков. Тут же обнаружили двоих почтарей. Один из них убился насмерть, когда, вероятнее всего, падал с козел, а другого настигла пуля. Александр Модестович обратил внимание на мешки: судя по меткам, это была почта французской армии. Мародёры, одолеваемые богомерзкой страстью, ограбили свою же почтовую карету. И ввело их в соблазн, надо думать, содержимое сумок, — может, деньги, может, посылки. Черевичнику приглянулась одна из этих сумок; без сомнения, он быстро приспособил бы её под нужды походной жизни. Но Александр Модестович запретил брать что-либо, дабы не уподобляться тому дрянцу, что похозяйничало здесь минуту назад. Почтарей похоронили, почту и карету подожгли: не очень-то опасались, что привлекут внимание с тракта, — сушь стояла небывалая, во многих местах горели леса, торфяники, поля, тут и там поднимались в небо дымы, а ветерок, с какой бы стороны ни повеял, непременно приносил запах гари.