Наше с пани знакомство не имело развития месяца два. Мы даже редко встречались с ней: я рано утром уходил на службу, а она с приходом сумерек уже удалялась в спальню. Однако, странное дело, я постоянно помнил о том, что она существует, и, покидая ион комнаты, думал с надеждой, не встречу ли пани Изольду в прихожей, а возвращаясь со службы, изыскивал предлог, чтобы посетить пани и не показаться ей навязчивым (не знаю, удалось ли мне последнее, так как иногда я являлся в покои молодой хозяйки вовсе без предлога да ещё напуская на себя скучающий вид). Она как будто приворожила меня. Мне приятно было думать о ней, но я даже не представлял, как к ней подступиться, ибо неоднократно видел признаки того, что она стремится избегать моего общества, а случайное прикосновение моей руки производило такое действие, будто я оскорбил её чем-то или будто рука моя нечиста. Ничего подобного я не замечал в женщинах прежде, я привык считать, что женщина всегда смотрит на мужчину с интересом, как на возможного любовника — приятен он ей будет или не приятен. От того, что сложено природой, не освободишься, да и следует ли...
И потому подумывал даже (грешен, каюсь!), всё ли нормально у пани Изольды с рассудком. Я полагал в то время, а может, и сейчас ещё не изменил своего мнения, но неприступная женщина, холодная женщина — это такая крайность, что уж почти что и болезнь. Супружескую верность я не брал в расчёт, ибо: первое, знал уже, что представляет из себя пан Бинчак, и не сомневался, что такому, как он, пани Изольда просто обязана была вменять — и изменять регулярно, дабы восстановить нарушенное где-то у неё в сердце равновесие, и, второе, считал супружескую верность за такую же крайность, сак и саму холодность. Увы, при всём невероятном количестве супружеских измен верность супругов — большая, едва ли не анекдотическая, редкость, и именно поэтому я отношу её к крайностям.
Не знаю, чем бы закончились наши с пани Изольдой отношения (если допустить, что они вообще начинались), когда б я не встретил её случайно в костёле и не разглядел в полумраке её прекрасного лица. Боже мой! В глазах её, неожиданно нежных, ясных, как майское небо, как душа ребёнка, стояли слёзы, а уста её были в ту минуту — врата любви. Сей благословенный образ вмиг вытеснил из памяти моей ту бесстрастную маску, на какую натыкался мой взор всякий раз, когда я появлялся на хозяйской половине. Я был потрясён и обескуражен. Я невольно проследил за взглядом пани и увидел, что она смотрит на Деву Марию. И возмечтал: что если б на меня она так посмотрела однажды. Я только представил себе это, а уж душа моя затрепетала ответным любовным трепетом. Я был сражён; всё в сердце моём приготовилось для любви. Я смотрел и смотрел на пани Изольду и, сбитый с толку чудесной метаморфозой, забыл обо всём на свете, и не помнил себя, и не замечал, какое впечатление произвожу на людей, собравшихся в костёле, не видел улыбок, какие вызывал. Сказать, что пани Изольда ангел, — значит, ничего не сказать. Но я скажу: выражение лица её было ангельское. И ещё иначе скажу: у неё было католическое лицо. Вроде бы не самый удачный эпитет, но иного не подберу. Именно католическое, и никакое другое. Я пытался доискаться корней сего впечатления, обращался в мыслях к национальному типу, а то и к польской набожности, какую уже поминал. Но всё это было не то. Озарение пришло внезапно: пани Изольда, словно капля на каплю, была похожа на Деву Марию.