И вот, пока я поедал Изольду Бинчак глазами, она закончила молитву и поднялась, чтобы уходить. В последнее мгновение глаза наши встретились. И о чудо! Мой Бог! Она улыбнулась мне. Впервые за всё время. И я подумал: как легко отворились врата любви, которые столь долгое время были наглухо заперты. И какие чудные зубки мелькнули в улыбке! Прекрасная мадонна!.. Она шла между рядами скамеек к выходу, я, осчастливленный, глядел ей вслед и видел по тому, как шла она — как вкладывала достоинство в каждый свой шаг, как горделиво несла головку, а главное, как, оборачиваясь слегка и не глядя на меня прямо, всё же не выпускала меня из поля зрения, — видел, что я интересен ей или, на худой конец, небезразличен, видел, что она чувствует мой взгляд и наконец-то не отталкивает его привычной холодностью.
Выждав некоторое время, я тоже вышел из костёла. Я успел заметить, как пани Изольда брала экипаж; я следил за экипажем глазами, пока он не скрылся в конце улицы. Я отправился к дому Бинчаков мешком и по пути всё лелеял приятную мысль о том, что — вот же! — растаяли к маю льды... Без всякой, пожалуй, связи со своими переживаниями я вспомнил пример Бонапарта и заметил при этом, что после нашумевшего романа императора с пани Валевской стало модным среди французов заводить амуры с полячками. И многие офицеры и солдаты — благо, обстоятельства позволяли — уютно устроились при любовницах. Попутно не премину сообщить тебе, отец, маленькое наблюдение, какое я позаимствовал у одной польской кокотки: мужчины-поляки очень отличаются от французов — главным образом тем, что у первых чрезвычайно силён культ красивой женщины; и если француз, едва завидев красивую женщину, спешит обладать ею, то поляк спешит ей поклониться. А что из сего более достойно уважения, предоставляю решать тебе, дорогой отец. Относительно своей персоны и страсти к пани Изольде могу сказать только следующее: пани Изольда, сознательно или нет, но выдержала меня и, пожалуй, себя так, чтобы я ей сперва поклонился, а уж потом — всё как водится. И, поверь, мне было приятно поклониться ей...
Пана Казимира в тот день не было дома, он по служебным делам уехал в Люблин. Кристофа и Регину я встретил на подходе. Хозяйка отпустила их — отпустила много раньше обычного! И, значит, в доме она теперь оставалась одна. Сердце моё учащённо забилось. Я, будто невесомая пушинка, увлечённая ветром, взлетел во второй этаж. Я растерял по дороге все сколько-нибудь замечательные мысли, с каких намеревался начать разговор с пани, я напрочь позабыл все сколько-нибудь приличные поводы, по каким молодой человек имеет основание зайти к замужней женщине в отсутствие мужа. Положившись на свою планету, какая до сих пор вела меня по жизни, а попросту говоря, доверившись беспечно обстоятельствам и смекалке, я решительно постучал в дверь.
«Входите, Анри!..» — был ответ.
Я вошёл и сказал первое, что высветилось у меня в сознании:
«Простите, мадам, я, кажется, забыл у вас курительную трубку».
«Да, конечно! Вы оставили её на постели», — ответила она, хотя отлично знала, что никакой трубки в её покоях (а тем более на постели) и быть не могло, ибо я не страдал пагубной привычкой курить табак.
Должно быть, недоумение отразилось у меня на лице. Пани Изольда улыбнулась и заперла дверь:
«Ищите же свою трубку!»
Последнее ясное размышление, которое меня в тот день посетило, было о том, что, стало быть, и среди полячек вошли в моду амуры с французами после романа императора и Марии Валевской.
«Я люблю вас, пани Изольда!..»
Приблизившись к ней, я начал искать — с нежностью, на какую только был способен, но и с уверенностью, которая мнится мне в известной степени необходимой, позволяющей мужчине обнаружить себя перед дамой человеком решительным, однако недостаточной для того, чтобы выглядеть ловеласом. Дурак бы я был, коли сию минуту не продолжал бы говорить что-нибудь о любви. И я нёс какую-то несуразицу, а какую — вряд ли припомню. В голове у меня тогда царило желание. Оно и запомнилось.
О, эти женские туалеты! Они наполняют любовную игру неизъяснимым очарованием! Препятствие и препятствием одолеваешь, идя к цели, и чувствуешь себя освободителем — желанным освободителем плоти, сути, связанной, безжалостно стянутой, застёгнутой, сокрытой под мёртвыми оболочками. Гы идёшь и идёшь и ощущаешь, как горячая плоть пьётся у тебя под пальцами, как от твоих прикосновений вскипает страсть, как от того, что ты делаешь, умная, образованная, благочестивая женщина становится распутной самкой, и тебя почему-то пьянит но, и вот, наконец, ты замираешь перед последней дверцей, перед последним замочком, за которым притаился сам дьявол, и ты знаешь, что там дьявол, однако со сладостным греховным восторгом, почти уж в беспамятстве, срываешь этот замочек и, влекомый дьяволом, пускаешься во все тяжкие...