Неделю-другую любовь и только любовь владычествовала в доме. Пана Бинчака почти не было видно: то он предпринимал вояжи по служебным нуждам, то пропадал на судебных заседаниях, то совершал долгие моционы, ибо заботился о своём здоровье, а то трудился за ширмой над своим лицом, стремясь воспроизвести на нём не воспроизводимое — шестидесятипятилетнего молодца. Пани Изольда пользовалась частыми отлучками мужа с отчаянностью, пугавшей даже меня. Она бросилась в любовь, как в омут, наверное, всё уже для себя решив, — бросилась безоглядно, бесстрашно, бросилась один единственный раз и навеки. Изольда радовалась каждому новому украшению, появлявшемуся над головой супруга, Изольда мстила пану Бинчаку за то, что он, ловкий приказный крючок, цепкий паук, принудив её однажды к браку, упрятал молодость её в свой седой кокон старости. Я же всё это время испытывал верх блаженства; роль искусителя пришлась мне по вкусу. Поганец Кристоф по-прежнему отирался под дверью спальни, ковырял воск шпилькой, однако каждый раз уходил разочарованный, шаркая подошвами по паркету, что-то бубня и громко вздыхая. Но если принимать в расчёт, что Регина, исполняя свою работу, пританцовывала на кухне и ежедневно пекла сладкие булочки в форме сердца и ароматное печенье в виде ангелочков, то можно не сомневаться — давешние уроки замочной скважины кое-чему научили Кристофа и, понятное дело, пошли на пользу самой Регине.
Однако всякой идиллии рано или поздно приходит конец...
В один из дней я выразил Кристофу неудовольствие по поводу того, как нетщательно он вычистил мои сапоги, — я сошёл с коня и, помнится, прямо-таки оторопел, увидев, что бока бедного животного черны от ваксы. Пригласив негодного бездельника к себе, я сказал:
«Кристоф! Сапоги мои не должны пачкать лошадь, они всегда должны быть начищены до блеска, — чтобы в них отражались женские улыбки. Для этого не нужно много ума, Кристоф. Только старание!..»
«Моё имя Кшиштоф!..» — был дурацкий ответ.
Тогда в негодовании я задал ему отчаянную трёпку. Кристоф выбрался из моих комнат на четвереньках, с оторванным воротником и капающей из носа кровью.
Ответный удар последовал в тот же день. Пан Казимир вне себя от бешенства, смертельно бледный, взъерошенный, ворвался в будуар супруги и устроил гам ужасную сцену ревности — сцену, не приличествующую званию аристократа, на какое ревнивец всегда претендовал. И удивительнее всего было, что пана Казимира привело в бешенство не недостойное поведение пани, не измена её, а то, что измену эту не нашли возможным скрыть от прислуги. Пан Казимир кричал и топал ногами. От производимого им шума колыхались шёлковые драпировки и вздрагивали зеркала; мраморный купидон, любимец Изольды, свалился с туалетного столика и поломал крылышки. Пан Казимир никак не хотел согласиться с гем, чтобы неверность его жены — жены человека с положением, человека незапятнанного, патриота — стала известна общественности. Но разве теперь спрячешь то, о чём прислуга судачит возле каждой каплички, возле каждого лотка на рынке? Старый пан кричал и кричал, а потом вдруг в руке у него, откуда ни возьмись, появился пестик. Пан Казимир замахнулся им, намереваясь ударить пани, однако тут же упал, как подкошенный, вмиг посинел, и глаза его полезли из орбит, — сердечный приступ или апоплексия навсегда уложили старика.