«Дюплесси! Я думал, ты поэт. Но ты, оказывается, мясник», — и смеётся.
Я же не в восторге от своего геройства. Мне вдруг становится очень жаль убитых мною людей. А де Де, вероятно, догадывается о моих мыслях, он поводит рукой вокруг себя. И я вижу, что казаки успели поработать на славу. Мне нечего терзаться.
Я думаю о войне...
Хочется сказать доброе слово о поляках. Бонапарт привёл за собой в Россию много народов, за редким исключением, со всей Европы. Я не скажу, что поляки более других заинтересованы поставить русского царя на колени, но их готовность к драке, их самоотверженность, их истинный, не показной патриотизм (который, говорят, покидает всякого попика лишь с последней каплей крови) достойны восхищения. Я не видел, чтобы какой-нибудь баварец, саксонец, итальянец или австрияк по первому зову трубы выскакивал из палатки во всей амуниции и был готов к маршу задолго до барабанного боя. А когда заваривалась крутая каша, и дело доходило до серьёзного противоборства, до штыковой атаки, я не видел, чтоб кто-нибудь из поляков прятался за чужие спины или принимал нарочито неустрашимый вид, путаясь возле труса в задних рядах. Зная эту характерную их черту, наши военачальники часто используют польские отряды в качестве пробивной силы, в своём роде — тарана. Поэтому, бывает, полякам крепко достаётся, как, например, в этот раз, — они шли в голове колонны. Но я знаю, что за ними не заржавеет. В другой раз взгреют казака... По всей вероятности, очень непросто было в своё время генералиссимусу Суворову подавить восстание поляков. А Бонапарт, говорят, возлагает на Польшу немалые надежды и, в свою очередь, немало же ей обещает. Но это потом, когда русскому медведю вышибут зубы. А пока Польша — страна рекрутов; ещё раз подчеркну — хороших рекрутов. Не кривя душой, признаюсь, что если бы мне в счастливый день уже не родиться французом, то я хотел бы родиться поляком.
Мет-Тих в стычке ранен. Мы провожаем его до амбюланса, поднимаем к лекарям на фуру. У него перебито правое плечо, задет нерв. Хирург говорит, что Мет-Тих уже не возьмёт в руку саблю и что его поход, пожалуй, закончился. Мы высказываем другу сожаление. Мет-Тих тоже сожалеет, что так неудачно ранен и что вынужден оставить нас в самом начале кампании, не совершив ничего героического, запоминающегося. Но мы уверяем его в обратном: он был здесь, он видел, он дрался...
Русские армии отступают так быстро, что мы едва успеваем за ними, дабы не упустить, не утерять из виду. А обозы наши уже давно и безнадёжно отстали, так что мы не помним даже, как выглядят обозные, и сомневаемся — впереди ли повозок обозные запрягают своих коней. И хотя голод даёт себя знать, хотя наши лошади страдают от истощения и невероятного напряжения сил, настроение у нас приподнятое. Маршал даже не находит нужным приобадривать своих солдат, не говоря уж о том, чтобы подгонять их. Напротив, когда маршалу необходимо ускорить темп, он попросту перестаёт сдерживать нас, и мы, словно почуявшие свободу гончие, бросаемся наперегонки по неостывшему ещё следу. Мы уверены, что конец кампании близок, а значит, и близок долгожданный отдых. «Не всё же отступать этим русским! Нужно же когда-то и ответ держать за собственные проделки!» — сии слова, как будто, принадлежат Даву.