Теперь у нас отдых. Сидим по квартирам уже неделю. Чего ждём? Опять же слухи самые разные: одни говорят — конец кампании, другие — что пойдём дальше, на Смоленск. Но меня это сейчас не волнует, я научился жить одним днём, сиюминутным впечатлением, научился наслаждаться теми благами, какие меня окружают, не мечтая попусту о лучших. Уже одно то, что я лежу на койке, расслабив члены, — благо. И умиротворение в душе — высшее благо. Кажется, я лежал бы так вечно.
Городок неплох, хотя кое-что в нём сгорело и хотя он переполнен войсками, способными превратить в бордель даже Божий рай. Многие жители ушли, бросив свой кров, а те, что остались, боятся выглянуть наружу. Прямо на улицах и во дворах лежат раненые. Хирурги врачуют их, прикрывая от солнца зонтами. На носилках уносят умерших... Неутомимый Лежевен где-то раздобыл волынку. Она особенная: с козлиной головой-навершием. Когда Лежевен раздувает мех, появляется и крутобокое тело козла. Мыс музыкой. Лежевен смеётся. Глядя на его рожу, на «козла», смеёмся и мы. У нас всё хорошо...
Береги себя, отец. Береги тётушек. Постараюсь писать чаще.
Твой Анри
Глава 7
В Витебск Александр Модестович и Черевичник прибыли с большим обозом фуража, посланным из Виленской губернии. Потолкавшись на улицах среди солдат, выведали кое-какие новости. А именно: армии Барклая-де-Толли и Багратиона по-прежнему отступали; причём отступали они с очевидным намерением соединиться под Смоленском, — как говорили между собой гренадеры-итальянцы, это соображение может быть вполне понятно даже пьяному сапёру. А один раненый в шею тамбурмажор уверял собравшуюся вокруг него госпитальную публику, что русские армии уже соединились и теперь наспех возводят под Смоленском полевые фортификации...
Александр Модестович в Витебске поогляделся. Несколько крупных сражений, какие имели место за последнюю неделю, заметно поубавили у французов спеси. И хотя российские войска к сему времени оставили и Литву, и как будто всю Белоруссию, ощутимой радости это французам явно не доставляло.
Во всяком случае, зримо она никак не выражалась. Наоборот: злость, нервозность и подозрительность стали для солдат «большой армии» объединяющими качествами (всего за какой-нибудь час Александр Модестович вынужден был трижды предъявлять выписанную ему в Полоцке подорожную). Иллюзия о добром французе-освободителе, о прекраснодушном якобинце во фригийском колпаке быстро развеялась. Химера обрела образ химеры. Сами французы способствовали тому, грабя, насилуя, казня и поджигая, устраивая на беженцев облавы в лесах и подобное. И хотя повсюду, и в больших городах, и в заштатных городишках, находилось немало людей, приветствовавших вступление французов, однако через день-два разбойного грабежа и безумных пьяных оргий их становилось значительно меньше. Даже строжайшие приказы Бонапарта оказывались бессильны восстановить порядок. «Большая армия», растянувшись на сотни и сотни вёрст, постепенно превратилась в гигантскую мифическую змею, голове которой не всегда было известно, что делал в данную минуту хвост.