К вечеру того же дня остановились в полуверсте от Смоленска. Попробовали каши из общего котла; Аверьян Минич бросил каждому по черпаку в лопуховые листья. Александр Модестович и Черевичник согласились друг с другом, что со времени гостевания у благородного и добросердечного лекаря Либиха в Полоцке они вкуснее не едали.
Ночь провели при дороге на берегу Днепра, наскоро построив шалаш возле палатки упомянутого уже Патрика и большого шатра гессенцев. Последние до утра пили вино и горланили немецкие песни. Монаху не спалось, и он монотонным голосом читал латинские молитвы. Время от времени перекликались караульные, ухал филин. Под утро повеял лёгкий восточный ветерок и принёс запах гари, резкий и как будто прилипчивый. Им в одну минуту пропахло всё — одежда, руки, еловые стенки шалаша, как и сама земля. Гессенцы заговорили о Смоленске...
С восходом солнца продолжили путь.
Никогда прежде Александр Модестович в Смоленске не бывал, но и теперь нельзя было с уверенностью сказать, что побывал в нём, потому что собственно города уже не существовало: не было сколько-нибудь сохранившихся улиц, а были лишь именуемые улицами кривые проходы, наспех расчищенные меж грудами камня и завалами битого кирпича, меж тлеющими, дымящими и смердящими пожарищами, меж опрокинутыми пушечными лафетами, меж брошенными сломанными телегами и всевозможной рухлядью. Не было площадей, а были лишь жуткие пустыри, заваленные гниющими трупами солдат, по коим шныряли туда-сюда стаи одичавших злющих собак, — казалось, над пустырями этими и среди полдня царила ночь. Не было жителей: кто-то успел уйти, а кто не смог, оказался похороненным под развалинами, — хорошо, если не заживо. Не было ни неба, ни земли — дым ел глаза. И кто входил в сей несчастный город, тот стремился поскорее из него выйти, ибо в нём теперь поселилась Смерть, ибо в нём — в городе высоких некогда башен и высоких же храмов — теперь не осталось ничего выше и совершеннее крышки гроба...