Вкус отменно приготовленной дичи и винные пары производят на Клааса надлежащее воздействие, вызывая то блаженное чувство насыщения и лёгкого опьянения, благодаря которому мир видится сквозь приятно зудящую пелену, и действительность искажается самым выгодным образом. Сквозь эти покровы Клаас вслушивается и вглядывается теперь в Суортона, а потому нет ничего удивительного в том, что термин «последний человек» ассоциируется в расширенном сознании подвыпившего исключительно с личностью тучного американца.
«Последний человек» чмокает лоснящимися губами, пучит сочные глаза, нахохливает подбородки — в общем проделывает с лицом метаморфозы, отсылающие воображение к заду, которым Джеймс нещадно терроризирует бархатную подушку с кисточками, безо всякой вины заключенную между седалищем стула и солидным цоколем мистера Суортона.
Занятый игрой разбушевавшегося мозга, Клаас не замечает, как дискуссия меняет направление. Протрезвев с досадою, он находит Суортона и Осиртовского за жарким спором о России, Америке, исламском терроризме, демократии и журналистике. Аль-Балазури меланхолично потягивает свой чай, Сергей Павлович собирается с силами для словесного выпада.
— Поймите меня правильно Джеймс, — развивает свою мысль Осиртовский. — Я не утверждаю, что высотки 11 сентября взорвали ваши же революционеры от элиты, хотя это очень, ну просто очень, вероятно. Я ограничиваюсь допущением и говорю, что утверждать наверняка что-либо не представляется никакой возможности. Ни Вы не знаете, как обстояли дела на самом деле, ни я. Но я-то допускаю подобную возможность, а вы — нет. В этом вся разница. Ergo, у кого больше мозги подвялены пропагандой, у меня или у Вас?
— У Вас, — громко хохочет Суортон. — Вы, русские, просто одержимы теориями заговора. Если перед вами выбор: поверить в то, что за одиннадцатым сентября стоит Аль Каида или же, что башни взорвали американские спецслужбы, Вы, не колеблясь, выбираете второе. Это вполне объяснимо: в России простые люди никогда ничего не решали, всё делалось за них, а вам только оставалось подчиняться и подозревать своих лидеров. У Америки другая история. Мы сами создали свою страну и сами управляем ей. У нашей правящей элиты нет столь огромной и бесконтрольной власти как у российской верхушки. Чтобы организовать заговор такого масштаба, пришлось бы вовлечь огромное количество людей, а это обязательно бы вылилось наружу.
— Даже в тех редких случаях, когда неприятные подробности получают широкую, я повторяю широкую, огласку, — парирует Осиртовский, едва дослушав фразу до конца, — народ и у вас, и у нас предпочитает верить пропаганде. Выяснилось же, что Буш врал и про ядерную бомбу, и про связь Хусейна с Аль Каидой, всё врал. Об этом говорили ещё до начала войны. И что? Ваш народ предпочёл поверить властям. И у нас та же петрушка. Люди так устроены, Джеймс. Нам лучше увидеть врага на чужой стороне, чем у себя в доме. Иначе уж очень страшно жить. Самая грозная опасность исходит от собственных служб безопасности. От них защиты искать негде, всё — круг замкнулся. Человек предпочтёт скорее заметить грибок на стене в квартире, чем узнать, что у него метастазы в организме.
При этих словах Эдика сводит спазм.
— Вы упрямо игнорируете разницу между зрелой демократией в США и демократической фикцией в России, — методично внушает Джеймс. — Не надо сравнивать. Наврать про оружие Саддама — это одно. За такую ложь в худшем случае отправят в отставку. Но за убийство граждан собственной страны можно сесть на электрический стул.
— Да что Вы заладили: «демократия», «демократия». Нет никакой демократии. Демоса нет, понимаете Вы, нет де-мо-са! Есть охлос — толпа. К счастью, толпу к власти не подпускают, ни у вас, ни в России. Они бы натворили…
— Что значит «нет демократии»? Свободные выборы есть?
— Причем здесь…
— Есть, или нет?
— Есть, есть. И выборы есть и…
— Независимые суды есть? «Да» или «нет»?