— Reußin! — крикнул он, что было сил. — Wo biste du?
Он метался из стороны в сторону, крича одно и тоже. Русской нигде не было. Лукас ринулся в лес, заметался от дерева к дереву, как полоумный. Он судорожно вспоминал русские слова, слышанные им не раз от пленных новгородцев, и вдруг заорал во всю глотку:
— Свъятая София! Свъятатя София!
Хамерштетер кричал, тряс руками, не то моля, не то требуя чего-то.
Она стояла шагах в десяти, прислонившись к дереву и смеялась. Лукас подошёл столь близко, как только было возможно, боясь спугнуть случайно оброненную небом судьбу.
От неё пахло молоком и хлебом, древесной смолой и ещё чем-то изначально знакомым, без чего не может состояться ни один человек.
Лукас обнимал её, целовал, а она притихла, любопытствуя и недоумевая новизне ощущений. Что волновало её существо, что влекло её, безымянную, к этому латынянину в зловещих крестоносных ризах, к чёрно-белому змию, пропахшему потом и вожделением? Её почвенная душа никогда бы не задалась подобным вопросом, но предвкушение оного лишь углубляло томление и ещё сильнее влекло к инородцу. Он был слишком чужим и далёким, чтобы не уловить в нём желанного сына Адама…
— Марфа! — донеслось из лесу. Девушка замерла. — Марфа!
Голос звучал всё ближе, отражаясь от стволов.
— Mar-fa, — прошептал рыцарь, словно пытаясь ощутить на вкус имя незнакомки. Русская стала оборачиваться в сторону, откуда доносился голос, затем затараторила быстро-быстро. Лукас всматривался в её черты, желая угадать смысл речи.
Марфа выпорхнула из его объятий и побежала в лес, но вдруг застыла, будто натолкнувшись на незримую преграду, подошла к Хамерштетеру и положила голову ему на грудь.
— Martha!
Лукас хотел сказать, что непременно отыщет её, чего бы это не стоило, но она всё равно не поняла бы, поэтому он подумал немного, снял с пальца перстень с фамильным гербом, и протянул ей. Марфа взяла кольцо, не то бережно, не то настороженно, и растворилась среди звонких сосен. Надо было торопиться, но он не мог сдвинуться с места, оказавшись меж двух миров, каждый из которых равно тянул его и отталкивал. Наконец, он нашёл в себе силы и сделал шаг в сторону немецкого лагеря. Он шёл всё быстрее и быстрее, словно ощущая возрастающую силу притяжения, пока не побежал, задыхаясь, сбиваясь с ног. Чем ближе был орденский стан, тем сильнее становилось желание упредить своих о надвигающейся русской орде, тем скорее хотел Лукас занять отведенное ему место в железных рядах пехоты, спрессованной в безупречной фаланге. Ещё один холм, ещё перелесок и вот он уже объят ледяным восторгом, блиставшим на стали доспехов и бронзе пушечных стволов, отражавшемся в тысячах зрачков, плескавшимся в бело-черных стягах.
Пехота железной плотиной перекрывала поле. Первые три ряда готовились вести огонь из трёх положений: лежа, с колена и стоя. На каждой возвышенности располагались пушки. Закованная в сталь рыцарская конница, собранная в две глубокие колонны, прикрывала фланги. На укреплениях, защищавших правое крыло и тыл, засели швейцарцы. Бо́льшая часть их впрочем растворилась среди массы пехотинцев. В общем строю плечом к плечу стояли ландскнехты и рыцари, вид их являл спокойствие и сосредоточенность. Так могут выглядеть лишь люди, готовые пожертвовать жизнью во имя чести.
Шварц ещё не успел спешиться и держал знамя, сидя на коне. Он первым заметил бегущего Лукаса и поскакал ему навстречу.
— Бьюсь об заклад, сей рейд дался Вам нелегко!
— Еле унёс ноги, Вы правы.
Шварц спешился и передал поводья Хамерштетеру.
— Скачите же к магистру.
— Благодарю, брат Шварц.
Хамерштетер вскочил в седло и хотел уже пришпорить коня, как вдруг Шварц придержал его.
— Услуга за услугу, брат Хамерштетер. Надеюсь, Вы порадуете меня добрыми известиями. Близится вечер, а московита всё не видно. Неужели мы не попотчуем его сегодня?
— Право, для беспокойства нет причин. Русские вон за тем лесом и идут сюда в боевом порядке.
— Много ли их?
— Насколько могу судить, тысяч девяносто.