Великий Устюг оказался оживленным городом. Парадная улица была застроена старыми домами. Устюжские церкви отличались декоративностью и обилием изразцов.
Не переночевав, я выехал в Котлас. Двина сильно раздалась вширь. У Котласа через нее переброшен величественный мост. Было около полуночи. В сторону моста бежала огненная змейка поезда. Возле пристани стояли морские грузовые суда.
Ночевать, за отсутствием гостиницы, пришлось в красном уголке котласского дебаркадера. Из Котласа пароходом я попал в Сольвычегодск, маленький тихий полугород-полудеревню, в которой сохранилось два собора из нескольких десятков, уничтоженных во время культурной революции. Сольвычегодск был вотчиной Строгановых, удельных владельцев русского Севера. От них денежно зависели Иван Грозный и другие цари. Оттуда была снаряжена экспедиция Ермака, окончившего жизнь возле Павлодара.
Особой достопримечательностью Сольчевыгодска был еще не закрытый дом-музей Сталина, который был здесь в ссылке в 1909-1911 гг.
Музей помещался в доме, хозяйка которого, по словам экскурсовода, в 1937 году уехала к сыну в Ленинград, где умерла в 1941 году.
Изучая книгу отзывов, я заметил, как в последние годы жизни Сталина стало местным обычаем приходить в музей и оставлять восторженные отзывы. В дни после смерти Сталина местное руководство оставило в книге длиннейшие ритуальные записи. Впоследствии энтузиазм стал охладевать. Записи стали носить протокольный характер. Особенно лаконичными они становятся в 1956 году, а 24 июня 1956 года (о чем я записал в отдельную записную книжку без указания имени Сталина) появилась многозначительная надпись:
«С удовлетворением посетил музей и хочется передать сердечный привет политссыльному Сталину от политзаключенного».
Уж не Юз ли Алешковский побывал в этих местах, возвращаясь из Воркуты? Что касается «отъезда» хозяйки к «сыну» в памятном 1937 году, можно заметить, что почти все, кто знал молодого Сталина, «разъехались» таким же образом не позже 1937 года.
Из Сольвычегодска я вернулся в Котлас, а оттуда поездом уехал в Киров. Около центральной кировской гостиницы толпилась кучка стиляг, с глубокой завистью наблюдавших за посетителями гостиницы.
Если в Тотьме милиционер пришел проверять документы в гостиницу, то в Кирове меня задержали прямо на улице. Слишком я отличался от окружающих: в вельветовой куртке, узких по тому времени брюках и с фотоаппаратом. Замечу, что Киров был закрыт для иностранцев.
Из Кирова я отправился в Муром. Я бывал там уже в 1956 году. Это был центр военной промышленности, в том числе атомной. Муром был одним из самых древних русских городов, и там сохранились церкви 16-го века. Отсюда я собирался в Меленки, но решил переночевать в гостинице, чтобы утром пофотографировать. Утром, выбирая точку, удобную для съемки, я издали заметил женщину с авоськой, внимательно и, как мне показалось, с осуждением на меня поглядывавшую. Я отнес это к своей одежде. Сделав снимки, я пошел на остановку так называемых грузотакси, а попросту — грузовиков, ходивших в Меленки. Не успел я приблизиться, как из-за угла, запыхавшись, выскочили три милиционера с воинственными лицами, и прямо бросились ко мне.
— Документы! — скомандовал старший.
Я достал паспорт, который он недоверчиво стал разглядывать на свет, передав его на осмотр остальным.
— Что вы здесь делаете?
— Еду в Меленки.
— Зачем?
Я объяснил.
— Почему фотографируете?
— А что, нельзя?
— С прошлого года можно.
— Ну так что же?
— А вы кто? Художник?
— Инженер.
— А зачем фотографируете?
— Так, интересно.
Им пришлось нехотя отпустить меня.
75
В 1958 году я познакомился с Эрнстом Неизвестным. Он был уже популярен, но подвергался гонениям, и его лишили мастерской. Друзья мои, скульпторы, уступили ему комнату в своем подвале. Эрнст был возбужден: «Буду назло им работать на века! В граните, в бронзе!»
К великому моему огорчению, скульпторы рассорились. Их дружба не пережила барельеф в доме-музее Чайковского в Клину, срубленный по приказу властей. Дима Сидур отделился, а Лемпорт и Силис остались в подвале. После этого Сидур приобрел известность как авангардистский иллюстратор и скульптор. Он иллюстрировал Ицхака Мераса, уехавшего в Израиль, а в 1977 году я видел на центральной площади Касселя скульптуру его работы, и его очень хвалил известный немецкий авангардист Джозеф Бойс.