Все остальные вожди держались поодаль. Ильич Брежнев доступа к ушам еще не имел и семенил позади. На шее члена Политбюро Беляева, вскоре попавшего в опалу, сверкал вулканический чирей, залепленный пластырем. Замыкал свиту крысообразный Поспелов, он же Фейгельсон.
Хрущев встал на расстоянии метра от меня, а прямо напротив оказался Фрол Козлов! О, бамбук! Я опять вспомнил кремлевского ретушера. Козлов, с тонкими и сухими чертами лица, имел вид не то сутенера, не то гомосексуалиста, в то время как на правительственных портретах он выглядел как благообразный слесарь-инструментальщик.
Что касается Кириченко, я менее всего хотел бы встретиться с таким человеком в не вполне безопасном месте. Высокий, с животиком, но в модных узких брюках, он был обладателем злых свиных глазок и мог бы легко сниматься в кино в качестве злодея. Впрочем, и Козлов мог бы претендовать на ту же роль.
Вожди немедля начали играть кнопками на концентраторах, добытых с таким трудом. Козлов, поиграв (а он, кажется, ведал в СССР промышленностью и наукой), задал глубокомысленный вопрос:
— А что это у вас там, переводчики?
— Да нет, — ответил я, — магнитофон.
— А!.. — понимающе заметил руководитель советской науки.
Тут Сам решительно приказал:
— То же самое надо сделать в Оружейной палате!
— Пожалуйста! — засиял Вишневский.
Но интриган Кириченко отнюдь не хотел, чтобы мы пожали столь лестное предложение Самого.
— А у нас в Киеве это давно есть! — выпалил он.
Клянусь, это было ложью. Ничего этого в Киеве не было. Доверчивый Хрущев охотно поддался на навет Кириченко и незаслуженно упрекнул нас:
— Что же это вы так отстали?
Свита удалилась. Началось междувременье, длившееся часа два. К пульту подступила кремлевская охрана и сама досыта наигралась клавишами, а седовласый полковник даже задал мне какой-то вопрос.
Спокойствие внезапно было нарушено. Подбежал директор ВДНХ Богданов, крупный мужчина, как и подобает чиновнику столь высокого положения. Богданов явно утратил обычное равновесие. Он был как бы взлохмачен или же так казалось. Лицо Богданова было красным, а сам он был явно напуган. «Где Юрий Евгеньевич?» — волнуясь, спросил он. «Юрий Евгеньевич» был, как я уже говорил, министр Максарев, председатель Госкомитета по науке и технике и по совместительству председатель Главного выставочного комитета. Мы ничего не знали о его местопребывании, и Богданов столь же поспешно убежал, как и прибежал.
Лишь потом выяснилось, зачем Богданов искал Максарева, который, как казалось, должен был бы по рангу находиться на банкете вместе с руководителями партии и правительства. Максарев, который во время и после войны был одним из министров военной промышленности и сталинским фаворитом, считался противником Хрущева, который его постоянно третировал. ВДНХ-59 была использована против Максарева следующим весьма примитивным образом.
Гвоздем выставки был павильон «Радиоэлектроника», переделанный из старомодного павильона в здание из стекла и алюминия. Такое здание было в Москве в новинку. Одним из экспонатов нового павильона было давно снятое с вооружения радиолокационное оборудование, которое будто бы (я не уверен даже и в этом) использовалось для обнаружения косяков рыб советским рыболовным флотом. Надо знать советскую секретность, чтобы понимать, что если кто-то и решил передать в 1959 году на открытую выставку устаревшую военную аппаратуру, то она, наверное, была не новее 48 — 49-го года. Когда Хрущев вместе со свитой вошел в «Радиоэлектронику», в одно из его ушей (со стороны ли Козлова, со стороны ли Кириченко) ему, видимо, шепнули, что рыболовецкая аппаратура является новейшим советским вооружением, которое по злостному недосмотру Максарева готовы показать многочисленным шпионам, коими Москва просто кишела. На стенде была выставлена даже не аппаратура, а лишь ее макет со схематическим изображением принципа обнаружения рыбы. Быть может, дело было даже не в ушах, а просто Хрущев заранее искал повода расправиться с неугодным Максаревым, и вся история с косяками была дворцовой интригой. Хрущев яростно набросился на него за выдачу государственных тайн. Павильон закрыли и два часа убирали стенд, скрывая его следы. Максарев же предпочел удалиться.
Когда начался банкет, Хрущев вдруг вспомнил о Максареве: «Где этот старый мудак?» Максарев был высоким худощавым мужчиной, уже седым, но не таким уж старым. Вообще, он напоминал Барнаби Джонса, игравшего на американском телевидении частного детектива, много, правда, проигрывая Барнаби как в личном обаянии, так и в интеллектуальных способностях.