В СТАНКИНе было много иностранных студентов, наводнивших тогда Москву. В нашу группу попал венгр Йожеф Шторк. Как и других венгров, его прислали в Россию женатым, во избежание соблазнов. Браки эти в Венгрии устраивались административно. Йожка приехал твердолобым коммунистом и таким оставался все станкиновские годы. Скоро он развелся, а после того как в 1954 году были разрешены браки с иностранцами, он женился на нашей студентке, армянке Аэлите.
Учился в параллельной группе кореец Ан Син Ен, сын адмирала, который сплавил его в Москву, чтобы спасти от военной службы.
Но самой большой группой были китайцы. С нами училась девушка Сун Цзунь-Ин. Я часто говорил с ней, но у меня никогда не было чувства общения. Дело было не только в языке. Она и другой китаец, учившийся в параллельной группе, были продуктами новой системы, они были воспитаны на лозунгах и цитатах. Этот парень был маньчжур, который в шестнадцать лет возглавил кустарный цех по производству ручных гранат с бамбуковым корпусом. Он не имел того, что можно назвать средним образованием, но и не нуждался в нем. Он, как и другие китайцы, не пользовался каникулами и закончил курс обучения за четыре года вместо пяти. Остальное время он аккуратно переписывал на заводах всю техдокументацию, которую мог получить, и передавал в посольство Китая. Это был открытый и наивный промышленный шпионаж. Только в сравнении с этими роботами можно было оценить достоинства советского «плюрализма».
Нельзя, разумеется, утверждать, что среди еврейских студентов СТАНКИНа собрались одни гении, несправедливо обиженные властями. Фима Гальперин, без всяких преувеличений, не знал твердо верхнюю часть таблицы умножения. Он был принят в институт едва ли не со всеми двойками. После первого же семестра, не сдав, естественно, ни одного зачета, он взял академический отпуск... по болезни, не прерывая занятий в секции штанги.
Каждый раз в одиннадцать вечера Фима выходил с приятелями на улицу Горького на углу Столешникова переулка, где он жил, на охоту. У Фимы была записная книжка, где он вел строгий счет освоенным девицам. Счет этот он вел честно и без приписок, но чтобы наращивать его, не брезговал ничем и о качестве товара совершенно не заботился. В 1952 году счет Фимы перевалил за сто. Фима жил в большой квартире с коридорной системой.
— Это наш лучший студент! — отрекомендовал меня Фима матери, моложавой женщине.
— Так возьми же у него материалы! — возопила многоопытная мать Фимы.
— Какие материалы, — неосторожно съехидничал Фима, — габардин или коверкот?
Реакция на дерзость Фимы была быстрой и решительной. В него был запущен увесистый предмет, от которого тренированный Фима ловко увернулся.
Фима хвастался, что его дядя, полковник Бернштейн, был личным телохранителем Кагановича. Быть может, это и было причиной приема круглого двоечника Фимы в СТАНКИН. На другом факультете СТАНКИНа действительно учился двоюродный брат Фимы, Берштейн, который тоже был штангистом.
Другой Фима — Горштейн — имел вид мудрого, вдумчивого человека, что подчеркивалось его очками. Фима толково и умно выступал на собраниях, и его зауважали. Он был немедленно выбран нашим старостой. Первый семестр Фима Горштейн проскочил, но к концу второго семестра жестокая судьба обрушилась на него, как на царя Эдипа.
Однажды Фима, грустно потупив взгляд, горестно поведал мне, что у него украли чертеж, который он доверчиво оставлял в чертежке за портретом, висевшим на стене. Чертежи обычно скатывали в трубки, и их можно было туда спрятать. Случилась подлинная трагедия. Черчение было бичом первого курса, и над одним листом работали месяцами. Не прошло и двух недель, как потрясенный Фима поведал мне не менее трагическую весть. Его новый чертеж был сломан в автобусной давке. Такое случалось, хотя и очень редко, но боги явно гневались на Фиму. Спустя несколько дней судьба нанесла Фиме окончательный удар. Он уже почти закончил новый лист взамен украденного и сломанного, как дома у него вспыхнул пожар, и, разумеется, огонь первым делом пожрал новый чертеж. Сердце мое не выдержало. Я сделал Фиме один лист. Как потом я выяснил, остальным за ту же работу он просто платил деньги.