Мать Наташи была странной, истеричной женщиной, не любившей военную среду. Ее отношения с дочерью были неважными. Она отгородилась в трех комнатах и имела отдельный выход в кухню, редко появляясь на половине дочери.
И Наташа резко отличалась от сверстниц. Красавицей она не была, но была мила и женственна, а кроме того, очень сметлива, что вполне мне соответствовало. Она много читала, причем то, что в наше время никто не читал из молодежи. Ее любимыми писателями были Достоевский и... Ибсен.
Наташа выглядела сутуловатой, когда куталась зимой в свою дорогую беличью шубу, возвращаясь домой с юридического факультета МГУ, где она училась.
Мы сразу нашли с ней общий язык. К тому времени в ее квартиру переехала и ее старшая сестра Ира, очень живая женщина, переводчица ГРУ, вышедшая замуж за молодого майора Виктора, сына начальника военной разведки. Виктор в то время имел блестящее положение заведующего приемной маршала Булганина. Это был высокий, статный русский красавец, снисходительно и молча угощавший меня марочным коньяком «Двин», одна бутылка которого стоила всей моей месячной стипендии. Ира очень мне симпатизировала и почему-то пророчила большое будущее, а кроме того, считала меня сильной личностью, способной взять сестру в руки. О том, что я еврей, разговор у нас никогда не заходил, и я до сих пор не знаю, какое это имело для них значение.
Оказалось, что у нас общая любовь к Ильфу и Петрову. В Ленинке, которая была прямо напротив Наташиного дома, мы взяли их фельетоны, о которых знали только понаслышке. Получив заветную книгу, мы уселись в уголке и стали читать ее, давясь от смеха. Соседи разделились на две группы. Одни были недовольны тем, что им мешают, а другие, наоборот, прониклись любопытством, желая выяснить, что же это такое мы читаем.
Наташа по вечерам ходила на курсы английского, и я иногда встречал ее на Большой Молчановке, когда она выходила оттуда.
28
Зол род еврейский; крепко их вяжите,
непокоривых ни мало щадите.
Отнюдь не случайно, что СТАНКИНу выделялась особая роль в зловещих планах Сталина, которые стали явно проступать во время процесса Сланского. Именно исключительно высокий процент евреев в нашем институте делал его наиболее вероятной составной частью этого дьявольского плана. События стали назревать в конце 1952 года.
Как известно, читальня играет огромную роль в жизни каждого института. В СТАНКИНе это был небольшой зал, на дальней стене которого висели два транспаранта, к красной материи которых были приклеены буквы, составлявшие цитаты Ленина и Сталина. Слева была цитата Ленина, справа — Сталина. Никто на эти цитаты особенно и не засматривался. Часть букв оттуда давно отклеилась и неизвестно куда пропала.
В конце декабря в самый разгар экзаменационной сессии в читалку зашел преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Яковлев. Это был очень благообразный человек, потерявший руку на войне и, как казалось, благожелательный. Ко мне, по крайней мере, он относился очень хорошо. Он-то и оказался, быть может невольно, первым звеном в цепи драматических событий. Яковлев обратил взгляд на цитаты и помертвел. Как будто случайно отклеивавшиеся буквы придавали этим цитатам зловредный смысл, но какой, никто, кроме Яковлева, так и не узнал, потому что никто не обращал на них никакого внимания. По случайности, около одной из цитат сидела шустрая студентка из моей группы Мариша Быстрова, с которой мы были приятелями.
— Быстрова! — строго спросил Яковлев, указывая на цитаты, — это давно так?
Мариша брякнула:
— Да все время!
На следующий день ей пришлось отчитываться в МК КПСС, почему она, зная о том, что цитаты кем-то умышленно искажены, не сообщила куда следует. Благо, что Мариша не была еврейкой. Она отделалась выговором. Последовали драконовские и при том иконоборческие меры. Решительно все изображения и цитаты были удалены из читалки, а для доступа в читалку, принявшую строгий вид молитвенного дома баптистов, завели специальный пропуск с фотографией, чего не было ни в одном московском институте. Замечу, что даже в Библиотеке Ленина, по крайней мере вплоть до 1975 года, пропуск был без фотографии.