Всех солдат учат ходить по азимуту. Им дают направление компаса и расстояние, чтобы правильно прийти в конечную точку. Нас погнали днем по азимуту километров десять, предупредив, что будет еще ночное хождение. Получив ночной азимут, я обратил внимание, что первое и последнее его направления совпадают с азимутом дневного броска. Поскольку в первый раз мы вернулись в главный вход нашего военного лагеря, я верно рассчитал, что и в этот раз мы придем точно в то место, откуда выходим.
«Зачем делать огромный крюк? — приступил я к организации заговора. — Можем отстать от всех и переждать около расположения». Нашел я примерно десяток соучастников, но преступный план стал известен Клавдиеву, который во время сборов согласился стать одним из наших сержантов, хотя никто из студентов, служивших раньше в армии, на это не согласился, чтобы не командовать приятелями. Когда мы вышли из расположения и по тайной договоренности должны были отстать ото всех, Клавдиев с двумя сержантами появился перед нами: «Вы куда?» Все бросились врассыпную. Впереди было большое учебное поле, где солдат учили окапываться. В темноте мы быстро растеряли друг друга. В самом бедственном положении оказался слабый и тощий Фима Левин, имевший вид авреха из Меа-Шеарим, но без пейсов и лапсердака. За один день в Меа-Шеарим можно увидеть его таких Фим, хотя сам Фима застрял в Москве, в «ящике». Страшно боясь остаться один в темноте, он увязался за Марленом Какиашвили, чей возраст, кстати, я никак не мог определить. Ему могло было быть двадцать пять, а могло быть и сорок. Фима истошно вопил вслед убегающему Какиашвили: «Стой! Стой!» Более сложные высказывания его слабые легкие не могли вынести во время тяжелого бега. Но Марлен лишь ускорял бег, будучи уверен, что за ним гонятся сержанты. Фима гнал его таким образом километра три, пока Марлен не выдохся. Я же оказался в паре с бессловесным Генкой Сорокиным. Мы бежали до тех пор, пока я не услышал глухой всплеск, после чего топот сапог Сорокина затих. Приглядываясь в темноте, я увидел, как Генка карабкается из окопа, вырытого во время учений. Накануне шли дожди, и окоп был полон воды.
Когда мы вернулись в расположение, выяснилось, что мы сильно удлинили свой путь и вдобавок пришли позже других, а все из-за вероломства Клавдиева. Сержанты грозились всякими карами, но угроз не исполнили.
Близился конец сборов. Уже с первого дня мы считали каждый пройденный день. Всем не терпелось вернуться домой. Каждый вечер, когда мы укладывались спать, находился доброволец, который громко начинал:
— Пятому дню...
И казарма в несколько сот голосов подхватывала:
— Пиздец!
Начальство смотрело на бурсацкую забаву сквозь пальцы, но накануне отъезда нас предупредили, что если в казармах крикнут «пиздец» последнему дню, всех поднимут и заставят маршировать всю ночь. Обстановка накалялась. Тем временем четверокурсники передали накануне отъезда коллективное приглашение: «Приходите на ночной бал!»
Ночной бал начался с того, что четверокурсники кощунственно улеглись на койки в сапогах и стали горланить песни. Одна из них сопровождалась припевом:
Другая из песен, популярных среди студентов, ставила под сомнение ленинский план электрификации:
Среди станкиновцев были и собственные сочинители, как, например, Борис Нечецкий, сын известной певицы Пантофель-Нечецкой, Геша Миров, сын известного конферансье, а также Воля Криштул. Они сочиняли политические куплеты, но, кажется, всерьез.
Так, Нечецкий и Миров придумали куплет: «Жил козел, жил козел на высоком берегу...» Козел оказывался магнатом, а высокий берег и был самим Уолл-стритом. Воля Криштул сочинил песню, посвященную тогдашней забастовке в Барселоне: «Барселона — это только начало грозной бури борьбы и побед!..»
Приближалась последняя ночь. Было позорно послушаться угроз начальства, и не успели мы лечь, как громовой «Пиздец» потряс казарму. Сержанты были наготове. Нас повели маршировать, и мы ходили взад и вперед часа два. Вдруг среди ночной тишины раздался мягкий звук льющейся струи. Все насторожились. Наш второй аврех, Файн, расстегнув брюки, отправлял нагло и бессовестно естественные надобности. Файн не ходил в бунтарях, поэтому его поступок вызвал веселое оцепенение.