— У всего есть цена, — заметил мне Шут, и помолчал. — Помнишь, как я спрашивал у тебя, что люди получают, жертвуя свои жизни? Возможно, на этой детской площадке мы и увидели, что. Жизнь других. И жизнь всех. Ресурсы на продолжение жизни тоже не берутся из ниоткуда.
— Ты сам-то не горел желанием идти в Извлекатель, как я помню, — огрызнулся я, пытаясь унять бьющееся в груди сердце.
— Это конфликт личных интересов с интересами общества, парень. Все это уже было много раз, и описано везде, — лениво отметил мне Шут. — Но случается так, что необходимо поступить определенным образом, чтобы общество продолжало жить дальше. Не хочешь жертвовать собой — заставь жертвовать собою других. Вообще неважно, нравится происходящее кому-то или нет — оно могло не нравиться даже тем, кто нашёл в себе силу принудить всех к такому образу жизни. Они сделали то, что должно. Или ты думаешь, что кислород, которым ты дышишь, берется из ниоткуда? Из ниоткуда берется свет, который на нас льется? Еда, которую вы с Белкой ели в походе? Разве это хуже всеобщей смерти?
— Уж свет они могли бы и сберегать больше, — проворчал я неодобрительно, оглядываясь вокруг. — Проклятье, если бы я только знал, из чего делается эта еда, у меня кусок бы в горло не лез.
— Так недолго и стать аскетом, Антон, — рассмеялся мне Шут. — Чем меньше человеку нужно потреблять ресурсов для счастья — тем лучше?
— Теперь я готов подписаться под каждым словом. Но ещё раньше это говорили, упирая на исчерпаемость ресурсов.
— Так люди же — возобновляемый ресурс, разве нет?
— Типун тебе на язык, Шут. Они потребляют ресурсы, между прочим.
— В данном случае — ещё и производят их своей жизнью. Помнишь, Белка сказала, что воспитатели следят, чтобы «соблюдался баланс»? Производства эссенции — и её потребления на протяжении жизни. Очевидно, именно чтобы его соблюсти, здесь и введен возраст дожития. И довольно милосердный, если ты меня спросишь. Генетически неполноценных, бесперспективных индивидов вроде некоего Антона Захарова, я бы вообще давил ещё в колыбели, а не давал дожить им до двадцати лет. Тьфу.
— Иди к черту, — я огрызнулся, и дальше шёл, кипя внутри от злости.
***
Это однажды должно было случиться — оживленные перекрестки снова сменили трущобы, изношенные стены, и сумрачный свет сбитых светильников на потолке. Ещё загодя я смог прочитать название этой «улицы», так что знал — я пришел. Сердце охватила тревога, ведь я не знал, как начать с Белкой беседу. Не знал, как объяснить, что я одолел в схватке сразу троих умелых пси-пользователей, и сбросил след. Не знал, как объясниться, что теперь я подставил её под удар.
Но когда я повернул в «подъезд» — узкий тоннель, который вел к множеству клетушек внутри каменных стен, то вдруг понял — все это неважно. Здесь кто-то побывал уже до меня.
Дверь болталась, сбитая, на серебряных петлях. По ней словно долго били чем-то тяжелым — обильные вмятины, борозды длинных царапин по всей двери, и выбоина прямо посередине, после которой дверь и сдалась чужому напору. Ощущая стужу в своём сердце, я ступил внутрь.
Здесь был разгром. Крохотную каморку Белки перевернули вверх дном, небрежно раскидывая по полу предметы одежды — словно задались целью даже не выяснить что-то, а просто из любви к разрушению. На низенькую двуспальную кровать, которая занимала большую часть места в единственной комнате, обрушился сверху платяной шкаф. От тумбочки и кофейного столика осталась лишь груда обломков.
Я прошел в середину комнаты, закрыл и открыл в раздумьях глаза. Странно, думал я, что воспитатели никак не огородили комнату, если Белку забрали они. Странно, что они вообще пытались выбить к ней дверь, ведь она — даже не псионик! Что могло им помешать проникнуть вглубь её сознания, чтобы подчинить её и заставить открыть дверь добровольно? Да ничего!
И поэтому здесь было что-то не так.
Вдруг, моих ушей коснулся неслышный шелест чьих-то шагов по полу коридора. Я насторожился, подозревая, что он по мою душу, и не ошибся. Спустя половину минуты, в комнату Белки вошел молодой парень среднего роста и сложения, светловолосый и светлоглазый. На вид ему было лет шестнадцать, и он явно струхнул, обнаружив внутри меня.
Но и я не позволил себе расслабиться, и жестко встретил его взглядом в глаза. Что-то напряглось внутри меня, как сжатая и готовая распрямиться пружина. Мое сознание сгустилось плотным туманом вокруг незваного гостя, словно ладонь, готовая сомкнуться в кулак. Напряжение висело в воздухе, как запахи дымных благовоний ладана и сандала. Тяжелый запах тревоги, который висел у меня на губах.