— Не знаю, — произнесла она наконец. — Возможно.
И добавила уже жёстче:
— Ты была на мотоцикле?
Я фыркнула.
— А на чём ещё мне добираться? Автобусы душные, университет — ад, работа — ещё хуже.
Мама тяжело вздохнула, но ничего не сказала.
Она знала.
Я не нарушаю правил. Я не выкладываю фото. Не общаюсь с чужими. Не раскрываю имени.
Но мотоцикл был исключением. Единственное, что осталось от отца.
Единственное, что делало меня свободной.
— Он бы гордился тобой, — прошептала мама. — Но ты знаешь, я не просто так всё это запрещаю, Кейлана.
— Я знаю.
— Они всё ещё там, — продолжила она, будто игнорируя мой ответ. — Живы. Опасны. Стоит дать малейший след — и...
Я перебила её.
— Мам. Мы уже одиннадцать лет как другие. Они не найдут.
— Если ты так уверена — значит, я плохо тебя учила, — тихо ответила она. — Никогда не будь уверена. Никогда.
Тишина снова упала между нами.
Я не спорила.
Она была права.
Через минуту мама выпрямилась, будто собирая себя обратно по кусочкам.
— Ужин на плите. Я на вторую работу — Мишель снова заболела, подменю. Ты справишься?
Я кивнула.
Она прошла мимо, поцеловала меня в висок и взяла сумку.
А я осталась сидеть на полу.
В руках — старая фотография.
На губах — та самая мелодия отца.
Я вздохнула и поднялась.
***
Открыла дверь, зашла, бросила взгляд на кровать — и невольно улыбнулась.
На подушке, как и всегда, сидел мой Пинко — плюшевый пингвин с неровным швом на одном крыле.
Тот самый.
С тем самым шрамом.
Усевшись на край кровати, надела наушники. Пальцы автоматически выбрали нужную мелодию — песня папы.
Та, под которую он укачивал меня на руках, когда мне снились кошмары.
Та, под которую я, кажется, впервые поверила, что всё будет хорошо.
Глаза закрылись сами собой.
И память увела меня в тот день, к которому я возвращалась чаще всего, когда не хватало воздуха.
⸻
Это было лето.
Жаркое, пахнущее дымком от мангала и сладкой вишней, которую я тогда упрямо не хотела есть.
Мы с папой и мамой, а ещё с его другом и его семьёй поехали на пикник.
Я не знала тогда, кто эти люди. Просто «друг папы - дяди Арно» и его жена, и...
Мальчишка.
Немного старше меня.
С дерзкой ухмылкой и глазами цвета огня.
Мне он сразу не понравился.
Слишком шумный. Слишком самоуверенный. Слишком...
Противный.
Я помню, как сидела на траве с куском арбуза, когда папа подошёл ко мне с коробкой, перевязанной яркой лентой.
— Угадай, кто пришёл к тебе с Южного Полюса? — сказал он с заговорщицкой улыбкой.
Я вытащила из коробки Пинко. Плюшевый, серый, с огромными глазами и смешной перевязью на пузике.
Я влюбилась в него с первого взгляда.
Обняла так крепко, будто он был настоящим. И не отпускала.
Потом был смех, шашлыки, влажные салфетки, липкие руки, папа с гитарой, костёр, мамины плетёные косы и розовые брызги заката.
Я играла одна, у куста сирени, когда тот мальчишка внезапно подскочил, выхватил Пинко у меня из рук и побежал.
— Эй! — заорала я и рванула за ним.
Он смеялся. Он просто смеялся и бежал, а я кричала от злости, пока вдруг не услышала хруст.
Пинко зацепился крылом за ветку.
Треск ткани.
Тишина.
А потом...
Слёзы.
Я сидела на траве и рыдала, уткнувшись в ладони, как будто кто-то вырвал у меня сердце.
Я не помню, сколько прошло времени, но вдруг он вернулся.
Смущённый, потный, с лопнувшим носком на кроссовке.
Молча протянул мне Пинко.
А на его крыле — кривой шов, с нитками, еле-еле подогнанными по цвету.
Он даже принёс кусочек ваты, и какую-то баночку — может, вода, может, сок. Присел рядом, достал платок и начал...
"лечить" Пинко.
— Рану надо дезинфицировать. Потерпит. Ты же хочешь, чтобы он выжил? — говорил он серьёзно, как взрослый доктор.
Я, шмыгая носом, кивала и следила за каждым его движением, замирая от важности момента.
И в тот миг я поверила, что Пинко действительно болеет.
Что этот странный мальчишка — не такой уж противный.
И что, может быть, он умеет делать чудеса.
А потом вдруг хмыкнул:
— У тебя глаза такие... пучеглазые.
Я таких огромных в жизни не видел.
Я замерла.
Моё лицо мгновенно перекосило.
Я схватила Пинко, прижала его к груди, насупилась и пробормотала:
— Сам ты пучеглазый!
Развернулась, показала ему язык — и пошла прочь, топая, будто земля виновата.
Папа сидел у костра, перебирал струны на гитаре.
Я села к нему на колени, крепко уткнулась в его плечо и не отходила от него весь вечер.