— С наркокартелями, — перебил отец, и голос у него вдруг перестал быть домашним, уютным. Он всё ещё стоял в своём дурацком свитере с умирающими оленями, но сейчас казалось, что олени эти — не просто рисунок, а пророчество. — Ты хочешь увезти мою дочь в город, который считаётся одним из самых опасных в мире?
— Пап, — Триана вскинулась, но я перехватил её руку. Чувствовал, как дрожит её ладонь — мелко, едва заметно, только мне и заметно.
— Мехико — это не только криминальные сводки, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там есть лучшие вузы страны. Там есть работа. Там есть...
— Там есть ты, — Анотелла поставила поднос на стол — резче, чем следовало, чашки звякнули, варенье колыхнулось в вазочках. Она села напротив, сложила руки на коленях и посмотрела на меня так, что я мгновенно вспомнил всех учителей, которые когда-либо сомневались в моих ответах. — Мигель, я ничего против тебя не имею. Ты производишь приятное впечатление. Но я имею против того, что моя дочь собралась бросать всё и уезжать в неизвестность с человеком, которого мы видим первый раз в жизни.
— Мама! — Триана отдёрнула руку, вскочила. Пионы, лежавшие на краю стола, жалобно шелестели целлофаном. — Мы не в каменном веке живём! Мы уже полгода вместе, мы всё решили, это наше решение!
— Полгода, — Киара подала голос впервые с момента нашего прихода. Она всё так же сидела на пуфике, поджав под себя ноги, и смотрела на меня — теперь уже не как на жука, а как на подсудимого. — Это не срок. Это даже не сезон.
— Ты вообще молчи, — отмахнулась Триана, но я видел, как дёрнулся её глаз. — Тебе шестнадцать, ты ещё в куклы играешь.
— В куклы? — Киара встала, и оказалась выше сестры на полголовы. — Я хотя бы знаю, что хочу от жизни, а ты вечно мечешься. А теперь — переезд. Потому что парень сказал?
— Хватит, — Деклан поднялся из кресла, встал между сёстрами, как рефери на ринге. — Киара, заткнись. Три, остынь. Мам, пап, давайте сядем и поговорим нормально, без истерик.
— Я не истерю, — голос Анотеллы звучал убийственно спокойно. Именно таким тоном, наверное, выносят приговоры. — Я просто хочу понять. Мигель, скажи мне честно — чем ты зарабатываешь на жизнь?
–У меня своя сеть ночных клубов. Я уверяю вас, миссис Мартинес, я не подведу вас. Я готов защищать Триану ценой собственной жизни. Прошу, дайте разрешение. Если вы переживаете, то вы будете звонить Триане хоть каждый день.
Я увидел, как Анотелла немного смягчилась. Она с теплотой смотрела на свою дочь и думала, долго думала.
Чёрный кот, которого, как выяснилось, звали Лю́чо, вдруг поднялся с пола, потянулся — длинно, с выгибанием спины дугой, с выпусканием когтей, царапающих паркет, — и неторопливо направился ко мне. Я замер. Коты обычно меня игнорировали, как мебель, к которой привыкли, но этот... этот подошёл вплотную, обнюхал мои ботинки, потом штанину джинсов, потом вдруг прыгнул мне на колени, больно впившись когтями в бедро даже сквозь ткань.
— Ой, — выдохнула Триана. — Лючо! Слезь!
— Не надо, — я выставил руку, останавливая её. Кот устроился, свернувшись клубком, и заурчал — так громко, что вибрация передалась мне в грудную клетку. — Всё нормально. Я люблю котов.
— Лючо не любит никого, — медленно произнёс отец Ри, обернувшись от окна. В его взгляде появилось что-то новое — удивление, смешанное с... неужели с уважением? — Он к чужим не ходит. Вообще. Даже ветеринара кусает.
— Значит, кот одобряет, — Анотелла усмехнулась, и это была первая настоящая улыбка за вечер. — Лючо у нас — лучший индикатор. Хуже детектора лжи.
— Я похож на лжеца? — спросил я, поглаживая кота за ухом. Тот прикрыл глаза и заурчал ещё громче, требуя продолжения банкета.
–Я даю согласие на переезд. -Внезапно сказала Анотелла.
Триана смотрела на мать так, словно та только что сообщила, что она — тайная принцесса. Отец Ри замер у окна, и олени на его свитере, кажется, разделяли всеобщий шок. Деклан присвистнул сквозь зубы, а Киара... Киара смотрела на меня. В её взгляде больше не было подозрения — только холодное, спокойное любопытство. Будто она ждала, что я сейчас сорву маску и засмеюсь: «А вот фиг вам, это была шутка».
Но я не смеялся.
— Мам, — голос Трианы дрогнул, и в этом одном слове поместилось всё: надежда, неверие и столько любви, что у меня заломило в груди. — Ты серьёзно?
Анотелла поднялась, подошла к дочери и поправила выбившуюся прядь волос. Жест был такой знакомый, такой материнский, что мне пришлось отвести взгляд. Слишком личный. Слишком их.
— Дочка, — сказала она тихо, — я не хочу тебя потерять. Но если я скажу «нет», я потеряю тебя всё равно. Только ты уедешь с мыслью, что мать тебя не поняла, не поддержала, не захотела твоего счастья. А если я скажу «да»... — она перевела взгляд на меня, и я снова почувствовал себя под прицелом, — то хотя бы буду знать, что ты уехала с лёгким сердцем. И с человеком, которого одобрил Лючо.