Кот дёрнул ухом на своё имя, но с колен не слез. Предатель. Хотя, может, наоборот — ангел-хранитель в чёрной пушистой шкуре.
— Но, — Анотелла подняла палец, и Триана замерла, не успев броситься ей на шею, — я буду звонить. Каждый день. Утром и вечером. И если ты хоть раз не возьмёшь трубку, я сяду на первый же автобус и приеду в этот ваш Мехико. С Лючо. И со сковородкой. — Она глянула на меня. — Ты знаешь, как больно бьёт сковородка, Мигель?
— Я догадываюсь, — ответил я совершенно честно. — Но до этого не дойдёт. Обещаю.
— Мужчины любят обещать, — философски заметил отец Ри, отлипая от подоконника. Он подошёл к столу, сел на свободный стул и вдруг улыбнулся — совершенно по-домашнему, без той настороженности, что была вначале. — Ладно. Раз кот не против, я, пожалуй, тоже сдаюсь. Но знай, парень если что, я хоть и вегетарианец, но для зятя могу сделать исключение.
— Папа! — Триана закатила глаза, но я видел, как дрожат её губы. Ещё немного — и она разрыдается. Прямо здесь, посреди гостиной, заваленной книгами и подушками, под одобрительное урчание кота и запах остывающего пирога.
— Я запомню, сеньор Мартинес, — кивнул я. — И постараюсь не доводить до крайностей.
— Ну всё, хорош устраивать допрос, — Деклан хлопнул ладонями по коленям и встал. — Давайте уже пирог жрать, а то мама старалась, между прочим. Три, иди сюда, обними меня, что ли, сестрёнка-бесёнка.
Я боялся не их осуждения. Я боялся, что они станут моими. Потому что своих терять больнее всего.
— Эй, — Триана оторвалась от брата и посмотрела на меня покрасневшими, но счастливыми глазами. — Иди сюда.
Триана болтала с матерью о Мехико, о университете, о том, какую мебель они купят в новую квартиру. Анотелла кивала, вставляла замечания и то и дело подкладывала мне добавки, на которые я покорно соглашался, потому что отказаться было невозможно — сразу бы начались вопросы «чем тебе не угодил мой пирог?».
А когда мы уже собирались уходить, стоя в прихожей и натягивая обувь, Анотелла вдруг взяла меня за руку и сказала тихо, чтобы никто не слышал:
— Мигель. Я не знаю, что ты там недоговариваешь. И знать не хочу, пока сам не решишь рассказать. Но знай одно: ты теперь наш. Это не снимается. Даже если вы поссоритесь, даже если разойдётесь — ты всегда можешь приехать. Просто так. Попить чаю. Понял?
Я кивнул. Потому что говорить не мог — горло снова сжалось.
— Хороший мальчик, — она чмокнула меня в щёку и отступила. — Триана, звони завтра!
— Позвоню, мам! — крикнула Триана уже с лестницы.
Мы вышли в ночь. Воздух был прохладный, пахло пылью и цветущими где-то во дворах акациями. Триана взяла меня под руку, прижалась к плечу.
— Ну как ты? — спросила тихо.
— Жив, — ответил я. — Кажется, даже цел.
— Они хорошие, да?
— Лучшие.
Она улыбнулась и поцеловала меня в плечо через ткань куртки.
А пока... Пока у меня были пионы, которые Триана так и не отдала родителям, потому что забыла в суете. Они торчали у неё из сумки, белые, почти прозрачные в свете фонарей, и пахли летом.
И, кажется, я начинал понимать, почему она их так любит. Потому что они пахнут свободой и счастьем.
Глава 24.
ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ
Триана Мартинес
В детстве мама учила меня чувствовать людей сердцем. «Глаза могут врать, Три. Губы могут врать. Даже руки могут врать, если человек хороший актёр. А сердце — никогда. Если научишься его слушать — не пропадёшь». Я тогда думала, что это просто красивые слова. Ну как можно слушать сердце? Оно же не разговаривает. Оно просто стучит — быстрее, когда страшно, громче, когда радостно, и иногда будто замирает, когда любишь.
Знаете это чувство, когда просыпаешься и целую минуту не можешь понять, где ты? Потолок не твой, свет из окна падает не под тем углом, и пахнет не кофе из старой кофемашины, а чем-то острым, сладковатым и совершенно чужим? А потом до тебя доходит: это Мехико. Это наша новая жизнь. И этот запах — просто с улицы, где уже час как открылась та самая тако-кесадильная на углу, которую мы облюбовали в первую же неделю.
Я открыла глаза и первое, что увидела — это Мигель. Он сидел на подоконнике, поджав одну ногу под себя, и смотрел в окно. Солнце, которое здесь, на высоте двух тысяч метров, было каким-то особенным — густым, золотистым, почти осязаемым — обтекало его фигуру, делая тени резкими, а свет — невыносимо ярким. В руке он держал чашку с кофе, и пар от нее поднимался вверх и тут же исчезал в потоках воздуха, что рвались с улицы через приоткрытую створку.