Два месяца. Мы здесь уже два месяца, а я всё никак не привыкну к тому, что он — моя реальность. Что можно вот так просто проснуться и увидеть его. Не в телефоне, не в мыслях, а здесь. На подоконнике нашей квартиры.
Нашей.
Это слово до сих пор отдавалось в груди теплой, чуть щекотной вибрацией. Квартира была крошечной — две комнаты, кухня-пенал и балкон, выходящий во внутренний двор, где вечно сушилось бельё и орали чьи-то дети. Но она была наша. Я сама выбирала шторы дурацкие, жёлтые в подсолнух, потому что они делали комнату похожей на солнечное утро, а Мигель приволок откуда-то огромное кресло-мешок, в котором мы теперь вечно залипали по вечерам, слушая музыку или просто молча. Я откинула тяжёлое, колючее шерстяное одеяло, которое постелила поверх простыни, потому что по ночам здесь, несмотря на солнце днём, было прохладно, и босиком прошлёпала по деревянному полу. Пол скрипел. Везде. У нас был самый музыкальный пол в мире.
— Ты чего не спишь? — спросила я, обвивая его руками со спины и утыкаясь носом в лопатки. От него пахло гелем для душа, свежестью и мятой, который здесь, казалось, пропитывал всё. Даже кофе.
— Смотрю, — ответил он, не оборачиваясь. Голос у него с утра был низкий, с хрипотцой, и от этого звука у меня внутри всегда что-то сжималось.
— На что? На то, как просыпается город грехов и безнадёги? — пошутила я, кивая в сторону окна.
Наш район, Кондеса, был одним из самых красивых в Мехико, но если смотреть с нашего ракурса, открывался вид не на особняки в стиле ар-деко, а на крыши соседних домов. Они были усыпаны спутниковыми тарелками, словно гигантскими чешуйками, и на каждой второй сушилось бельё, трепыхающееся на ветру, как флаги неизвестных государств.
— На то, как ты спишь, — он, наконец, повернулся. Глаза у него были серьёзные, тёмные, с синими полукружьями усталости под ними. Последние недели выдались сумасшедшие. Переговоры с местными партнёрами, проверки, встречи. — Ты ворочалась. Что-то снилось?
Я задумалась. Сон ускользал, оставляя после себя только смутное чувство тревоги.
— Не помню. Наверное, мама снилась. И её пирог, — я попыталась улыбнуться, но вышло криво. — Соскучилась.
Мигель отставил чашку, развернулся ко мне полностью и притянул к себе, усаживая на подоконник рядом. Холодок от стекла пробежал по голым ногам, но его руки, обхватившие меня за талию, были горячими.
— Звони ей сегодня. Не откладывай, — сказал он, и в его голосе не было приказа, только мягкая, понимающая настойчивость. — И, Три... Спасибо.
— За что? — я удивлённо заглянула ему в лицо.
— За это, — он обвёл рукой комнату, балкон за моей спиной, чашку с остывающим кофе. — За то, что решилась. За то, что ты здесь.
Я хотела сказать что-то легкомысленное, вроде «ну, не могла же я оставить тебя одного в этом бедламе», но слова застряли в горле. Потому что я видела, чего ему стоило это «спасибо». Как он до сих пор вздрагивал от резких звуков за спиной, как проверял замки по три раза перед сном и как иногда, среди ночи, его рука искала мою во тьме и сжимала так, будто я могла исчезнуть.
— Мы справимся, — сказала я вместо этого. Просто. Уверенно.
Он кивнул и уткнулся лбом в моё плечо.
–Вспомни ка мою щекотку! -Внезапно выкрикнул Мигель, и я округлила глаза от испуга, когда он поднял меня на руки и начал щекотать.
Я завизжала так, что, наверное, сбежались все кошки с округи. А их здесь было много — тощие, нахальные, с облезлыми хвостами, они вечно ошивались возле нашей двери, потому что я, дура сердобольная, пару раз вынесла им остатки вчерашних тако.
— Мигель! Помогите! — заливалась я смехом, извиваясь у него в руках, как рыба, выброшенная на берег. — Караул! Убивают! Человека убивают!
Он хохотал — громко, заливисто, запрокинув голову, и от этого смеха комната будто стала светлее. Даже дурацкие подсолнухи на шторах, кажется, засияли ярче. Мы кувыркнулись с подоконника прямо на пол, чудом не задев тумбочку с горшком кактуса, который я купила в супермаркете в первую же неделю и который, вопреки всем законам природы, до сих пор не засох. Наверное, потому что я поливала его каждый день, пусть мама и говорила, что кактусы так нельзя. Но он был такой маленький и колючий, совсем как Мигель по утрам, пока не выпьет кофе.
— Сдаюсь! Сдаюсь! — выкрикивала я, пытаясь поймать его руки, которые методично атаковали мои ребра, бока и, о ужас, это запрещенный прием — шею за ушами, откуда у меня сразу подкашивались ноги. — Пощады, сеньор командир! Я всё расскажу! Это я съела последнее печенье! Три дня назад! Оно было с шоколадной крошкой и так жалостливо на меня смотрело!