Мигель замер, изобразив на лице трагическое разочарование.
— Печенье? То самое, из пекарни доньи Эсперансы? Которое я нёс через весь город, как драгоценный трофей? Триана Мартинес, как ты могла?
— Оно плакало! — выпалила я, пользуясь моментом, чтобы перевести дух и вытереть выступившие от смеха слезы. — Оно умоляло: «Триана, съешь меня, пока этот тиран не вернулся с работы! Спаси меня от рабства в жестяной коробке!» У него были такие грустные шоколадные глаза...
Мигель снова прыснул, уткнувшись лицом мне в живот, и я почувствовала, как его плечи трясутся. Вот так мы и лежали на холодном полу, в дурацких пижамах и хохотали до икоты.
А потом заурчал мой живот. Громко, требовательно, перекрывая даже шум города за окном.
Мигель приподнял голову, выгнув бровь.
— Это кто тут у нас такой голодный?
— Это не я, — пискнула я, прикрывая живот руками. — Это он. Он требует справедливости. И завтрака. В качестве компенсации морального ущерба за съеденное печенье.
— Так, — Мигель легко вскочил на ноги и протянул мне руку, помогая подняться. Пол был холодный, и мои пятки моментально покрылись мурашками. — За справедливостью — это к донье Эсперансе. Она сегодня как раз обещала сделать чуррос с карамелью.
— Чуррос? С карамелью? Мигель, ты хочешь, чтобы я стала шарообразной?
— Хочу, чтобы ты была счастливой, — он чмокнул меня в нос и направился в ванную, откуда через секунду донесся шум воды и его приглушенное: — А шарообразной ты не станешь, потому что мы пройдём пешком три квартала. Туда и обратно.
Кухня у нас была размером с лифт. Буквально. Если двое расходились — один к плите, другой к холодильнику, — то третьему места уже не было. Но мне нравилось. В этой тесноте было что-то уютное. Я включила чайник, который зашумел, задребезжал и начал плеваться паром, как рассерженный дракончик, и полезла в холодильник.
Пустота. Она смотрела на меня тремя одинокими яйцами, засохшим кусочком сыра и открытой банкой острого соуса, который Мигель лил практически во всё, включая, кажется, утренний кофе.
— Продуктовый шопинг, — объявила я, когда Мигель вышел из ванной, взъерошенный и мокрый, с каплями воды на ресницах. — Наш холодильник объявил голодовку. Он требует жертв. В виде овощей и, желательно, ветчины.
— После чуррос, — напомнил Мигель, завязывая полотенце на поясе.
— После чуррос, — согласилась я.
Через полчаса мы вышли из дома. Я нацепила своё любимое платье — лёгкое, цвета спелой дыни, с карманами, в которых помещался телефон и немного мелочи. Мигель был в джинсах и простой белой футболке, и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала, хотя всего пять минут назад ковырял в зубах зубочисткой, глядя в зеркало.
На улице было уже жарко. Солнце висело над крышами огромным спелым манго, и воздух дрожал от зноя и выхлопных газов. Пахло бензином, лепешками с кактуса и почему-то мокрым асфальтом, хотя дождя не было уже неделю.
— Держись, — Мигель взял меня за руку, когда мы свернули на главную улицу.
Здесь было шумно. Машины сигналили друг другу с каким-то особенным, мексиканским темпераментом. Мимо пронеслась группа туристов на сегвеях, все в одинаковых соломенных шляпах. А из открытой двери автобуса, застрявшего в пробке, доносилось радио — играла какая-то жизнерадостная песня про разбитое сердце и текилу.
Я шла и вертела головой во все стороны, как сова. Здесь всё было в движении. Стены домов пестрели граффити — от примитивных надписей до настоящих произведений искусства, где из-за угла на тебя смотрели гигантские глаза девушек с перьями в волосах. Продавцы на углах выкрикивали цены на кокосовую воду и кукурузу в стаканчиках.
— Смотри, не вляпайся, — Мигель потянул меня за руку, обводя вокруг огромной лужи, которая образовалась неизвестно откуда.
Рядом с лужей сидел пёс — лысый, морщинистый, породы ксолоитцкуинтли, кажется. Он сидел с таким философским видом, будто размышлял о бренности бытия и о том, куда подевалась та кошка, которая дразнила его вчера.
— Ой, смотри, какой миленький! — выдохнула я. — Мигель, он же вылитый ты, когда не выспишься!
Пёс, словно поняв, что речь о нём, повернул голову и уставился на меня чёрными глазами-бусинками. А потом вздохнул. Очень тяжело и обречённо.
— Он вздыхает, как я над твоими списками покупок, — хмыкнул Мигель. — Пошли уже, а то донья Эсперанса закроется на сиесту, и останемся мы без чуррос.