Он усмехнулся, но в глазах всё ещё плавала тень беспокойства. Эта тень появлялась всегда, когда я выходила из дома без него. Я знала, что это не контроль. Это страх. Тот самый, ночной, когда его рука искала мою во тьме. Мехико — город контрастов, он любил повторять. Красивый и опасный, как нож с рукоятью из бирюзы.
— Если что — звони сразу. Не стесняйся. И торгуйся. С них три цены, с туристов — пять. Ты местная, поняла? Ты теперь почти сеньора Мартинес, у тебя есть право на скидку.
— Я поняла, мой генерал, — я вытянулась по струнке и отдала честь, чуть не сбив при этом тот самый кактус. — Буду торговаться до последнего песо. Умру, но не переплачу за кинзу.
Он чмокнул меня в нос, схватил со стула пиджак и вылетел за дверь, оставив после себя лёгкий запах геля для душа и лёгкий же запах паники, которую так тщательно прятал.
Я осталась одна. В квартире сразу стало тихо. Только холодильник согласно гудел, вторя моему урчащему желудку, да где-то во дворе орали дети, заливаясь таким визгом, будто их резали. Хотя, скорее всего, они просто играли в футбол.
Я всё ещё видела, что Мигель переживает. И всё ещё помнила, как не спала в другой квартире от того, что боялась что Мигель не вернётся. Какие-то люди с его ночных клубов. Вот что я знала, и всё.
Это «и всё» висело в воздухе нашей квартиры, как тот лёгкий запах гари, который иногда тянуло с улицы по вечерам — вроде бы далеко, вроде бы не наша проблема, но нос всё равно щекочет, и ты невольно принюхиваешься, ищешь источник. Я не расспрашивала. Боялась, что если начну копать, то вместо ответов найду только новые вопросы, которые разорвут ту тонкую ткань счастья, которую мы так старательно ткали эти два месяца. Поэтому я просто ждала его по вечерам. И училась торговаться на рынках.
Рынок Меды был в двадцати минутах ходьбы. Я любила этот путь — мимо кофейни с наглым попугаем на входе, который кричал «pendejo!» каждому прохожему в красном, мимо мастерской, где старик с руками, покрытыми татуировками до самых костяшек, мастерил гитары, и мимо той самой лужи, возле которой философствовал лысый пёс. Сегодня его не было. Наверное, нашёл более глубокий повод для размышлений.
На рынке всегда было многолюдно. Здесь воздух имел вес, цвет и плотность. Он состоял из миллионов частиц — паприки, молотого чили, сладковатой гнили переспелых фруктов, известкового запаха свежего сыра и острого, режущего ноздри аромата кинзы и кориандра. Я любила этот запах. Он пах жизнью. Настоящей, непричёсанной, бьющей ключом.
— Сеньорита! Сеньорита, иди сюда, красавица! — зазывала меня продавщица с развала специй. Перед ней стояли мешки, развёрнутые горловинами наружу, и из каждого, как из пещеры Али-Бабы, струились золотые, красные, охраные и янтарные реки порошков. — Для мужа? Для любимого? Купи ему хороший кофе! Сделай мужчину счастливым!
Я засмеялась и купила горсть зёрен, пахнущих шоколадом и табаком.
Домой я вернулась, нагруженная пакетами, как маленький ослик. В сумке ерзало манго, тыкаясь в бок своим шершавым боком. В пакете ворочалась связка бананов. Я еле втиснулась в лифт, придерживая дверь коленом, и нажала кнопку нашего этажа.
Чтобы заглушить это дурацкое ожидание Мигеля, я решила заняться готовкой. Мама, когда узнала по видеосвязи, что я до сих пор питаюсь в основном чуррос и тако, ужаснулась и продиктовала мне рецепт своего знаменитого пирога. Самого простого, с яблоками. «Яблоки везде одинаковые, Триана, — сказала она строго. — Тесто ты, надеюсь, ещё не разучилась месить?»
Тесто я, кажется, разучилась. Оно липло к рукам, к столу, к скалке и, кажется, даже к потолку. Мука была везде — на подсолнухах, на полу, на носу у кактуса. Я посыпала мукой всё, до чего могла дотянуться, и чувствовала себя уютно. Домашний хаос. Он был лучше, чем идеальный порядок, в котором так гулко отдаётся тишина.
–Как дела, милая? -Внезапно задал вопрос Мигель, и я дрогнула от испуга.
–Боже, напугал, придурок! -Воскликнула я, убирая скалку в сторону.
Мигель стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня с выражением, от которого у меня внутри всё начинало таять, как сливочное масло на горячей сковороде. Он уже снял пиджак, рукава белой рубашки были небрежно закатаны до локтей, обнажая смуглую кожу предплечий с едва заметными венами. Галстук болтался расстегнутый, съехав набок, и в этом была какая-то трогательная, домашняя небрежность.
— Всё в порядке, — его голос был мягче, чем обычно. — Перенёс на вечер. Подумал, что не хочу оставлять тебя одну после того, как ты призналась, что скучаешь по маме и её пирогам. Решил, что сегодня буду твоим ассистентом.