Общий зал клуба встретил меня ударом басов. Они вибрировали в груди, в горле, в зубах — казалось, ещё немного, и они вытрясут из меня душу. Сквозь сизый табачный дым пробивались разноцветные лучи софитов, выхватывая из темноты то чью-то голую спину в блёстках, то край стойки, залитой пролитым пивом. Пахло здесь не просто алкоголем и потом — здесь пахло отчаянием. Тем самым, которое приводит людей в такие места, чтобы забыться, раствориться, исчезнуть на пару часов.
Я пробирался к выходу, лавируя между столиками. На меня липли чужие взгляды — оценивающие, пустые, похотливые. Один парень в кепке, натянутой на самые глаза, задел меня плечом и что-то буркнул, но я даже не обернулся. Здесь не Тихуана, но правила те же: не смотри в глаза, не провоцируй, иди своей дорогой. Здесь стволы не носят открыто, но они есть у каждого второго — под пиджаком, в барсетке, за поясом джинсов.
Я думал о ней. О той, чьи губы пахнут яблоками и надеждой. Интересно, спит ли она уже? Видит ли сны? Чувствует ли, как сильно я хочу сейчас оказаться рядом, зарыться лицом в её волосы и забыть про Марка, про бойцовские клубы, про эти грёбаные цифры в папке?
Ноги сами принесли меня к нашему дому. Я остановился напротив подъезда и посмотрел вверх. Наше окно на четвёртом этаже светилось — мягким, тёплым, жёлтым светом. Занавеска была отдёрнута, и мне показалось, или там, за стеклом, мелькнул силуэт?
Дверь я открыл тихо, стараясь не шуметь. В прихожей горел ночник — маленький светильник в виде луны, который она купила на прошлой неделе на блошином рынке. Её туфли стояли ровно, аккуратно, носки вместе, пятки врозь. На вешалке висела моя старая куртка, которую я забыл выбросить, а рядом — её лёгкое пальто, пахнущее теми самыми яблоками. Я прошёл в комнату. Она спала, уткнувшись носом в подушку, раскинув тёмные волосы по белой наволочке. Одеяло сползло на пол, открывая худенькое плечо в тонкой лямке майки. Я подошёл, бесшумно поднял одеяло и укрыл её. Она вздохнула во сне, что-то прошептала и перевернулась на другой бок, поджав колени к животу — как ребёнок, которому холодно и одиноко.
Я скинул пиджак прямо на пол, стащил рубашку через голову и на цыпочках прошёл в ванную. Включил воду, дал ей прогреться, пока чистил зубы, глядя на своё отражение в запотевающем зеркале. Глаза красные, под ними тени — сказалась бессонная ночь и разговор с Марком. Я умылся холодной водой, провёл ладонями по лицу, стирая с него липкую маску клуба. Пахло здесь уже по-другому — её шампунем, гелем для душа с лавандой, свежестью. Домашним.
Когда я вернулся в спальню, она лежала на спине, глядя в потолок.
— Разбудил? — шепнул я, забираясь под одеяло.
Она повернула голову, и в полумраке её глаза блеснули — влажные, тёплые, как две капли янтаря.
— Я не спала. Ждала.
— Зря. Я мог прийти поздно.
— Ты пришёл, — просто ответила она и потянулась ко мне.
Её рука легла мне на грудь, пальцы скользнули по ключице, задержались на шее, где ещё бился пульс. Она чувствовала, как сильно я колотился внутри — не от страха, от того, что она здесь, что можно прикоснуться, вдохнуть, раствориться.
— Ты пахнешь дымом, — прошептала Триана, приблизив лицо к моей шее.
— Прости, я в душ схожу...
— Нет, — она остановила меня, прижав ладонь к губам. — Не уходи. Я хочу чувствовать тебя. Настоящего.
Она поцеловала меня в уголок рта, потом в щёку, потом в висок — медленно, словно считывая губами линии моего лица. Её волосы щекотали плечо, пахли тем самым яблочным шампунем, и этот запах перебивал всю копоть клуба, всю горечь разговора с Марком, всю тяжесть папки с цифрами, что осталась лежать в прихожей.
Я перевернулся на бок, увлекая её за собой, и наши ноги переплелись под тонкой простынёй. Она была тёплой, мягкой, пахла сном и чем-то неуловимо сладким, как те яблоки из бабушкиного сада, присыпанные корицей. Мои пальцы скользнули по её спине, нащупывая позвонки, ведя линию от шеи до самого низа, где майка задиралась и открывала полоску кожи.
Она выдохнула мне в губы:
— Мигель...
Я целовал её медленно, смакуя, забывая, как дышать. Её губы — мягкие, припухшие со сна — отвечали сначала робко, потом смелее, с той откровенностью, которая бывает только ночью, когда город за окном затихает и остаёшься только ты и тот, кто рядом.
Она села на мне сверху, и лунный свет упал на её лицо, высветил скулы, тени под глазами, блеск на губах. Тонкая ткань майки сползла с плеча, открывая круглоту груди, и я потянулся губами к этому месту — к теплу, к коже, к тому, что было моим якорем в этом чужом городе.