— Тяжёлый день? — спросила она, заправляя прядь волос мне за ухо.
— Теперь нет.
Она улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой я готов был таскать эти чёртовы папки, жать руки мутным типам и возвращаться домой через полгорода пешком, лишь бы остыть перед тем, как войти в дверь. Я приподнялся, стягивая с неё майку через голову. На секунду ткань зацепилась за её запястья, и она рассмеялась — тихо, грудным смехом, который утонул в поцелуе. Потом мои губы пошли ниже: по шее, по ключицам, по груди, где сердце билось так часто, что я чувствовал его ритм губами.
Она выгнулась навстречу, пальцы впились мне в плечи, когда я коснулся соска — сначала ртом, потом языком, потом снова ртом, вбирая в себя её тихие стоны, которые она пыталась прятать в подушку.
— Не надо, — шепнул я, отнимая подушку и заглядывая ей в глаза. — Я хочу тебя слышать. Всю.
Она покраснела даже в темноте, но кивнула.
Потом были её руки на моём животе, пальцы, скользящие по ремню, нетерпеливое дыхание, когда она расстёгивала пуговицу на джинсах. Я помог ей, скидывая одежду одним движением, и на секунду мы замерли — голые, открытые друг другу, разделённые только воздухом, который вибрировал от напряжения.
Она легла на спину, глядя на меня снизу вверх, и развела колени. Я вошёл в неё медленно, до самого конца, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как её дыхание сбивается, как руки обвивают мою шею, притягивая ближе.
— Мигель... — выдохнула она мне прямо в рот.
— Я здесь, — ответил я, двигаясь внутри неё, чувствуя, как стены комнаты исчезают, как исчезает город за окном, как исчезает всё, кроме её тела, её запаха, её тихих стонов, которые становились громче с каждым движением.
Пот капал с моего лба на её грудь, смешиваясь с её потом, и я целовал эти солёные дорожки, вбиваясь в неё всё глубже, пока она не закричала — коротко, остро, впиваясь ногтями в мои бёдра, выгибаясь дугой подо мной.
Я кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, вдыхая яблоки и надежду, смешанные с запахом любви, и долго не мог отдышаться, чувствуя, как её пальцы гладят мой затылок, успокаивая, возвращая с небес на землю.
— Я люблю тебя, — сказала она, когда сердце перестало колотиться где-то в горле.
— Знаю, — ответил я, поднимая голову и глядя в её глаза, влажные, счастливые, мои. — И я тебя.
Она улыбнулась и ткнулась носом мне в подмышку.
— Фу, ты всё ещё пахнешь дымом.
— Сама виновата, не пустила в душ.
— И не жалею. -С улыбкой говорит Ри, и медленно встаёт.
Я смотрю на неё, на её тело и кажется, будто я снова хочу почувствовать Триану. Так, чтобы она была рядом. Триана берёт меня за руку, и я встаю с кровати. Простыня сползает с нас, открывая холодному воздуху комнаты нашу разгорячённую кожу. Она ведёт меня за собой, и я послушно иду, как за нитью Ариадны, не глядя по сторонам, только на неё. На то, как играют тени на её спине, на ямочки над копчиком, на упругую линию бёдер.
В ванной горит только маленький бра над зеркалом, разбрасывая жёлтые блики по белому кафелю. Воздух здесь ещё хранит тепло воды, которую я включал несколько минут назад — он влажный и тяжёлый, с примесью её лавандового геля. Триана отпускает мою руку и тянется к крану. Раздаётся шипение, и через секунду из душевой лейки на нас обрушивается тугой, горячий поток.
Пар заволакивает зеркало, стирая моё отражение. Остаёмся только мы двое в этом белом, влажном коконе.
Триана подставляет лицо под струи воды, запрокидывая голову. Вода течёт по её вискам, по закрытым векам, собирается в ямочке над губой, сбегает по шее, груди, животу, теряясь в тёмном треугольнике внизу. Она открывает глаза и смотрит на меня сквозь пелену воды и пара. В её взгляде — всё: доверие, усталость, нежность и тот самый голод, который ещё не утолён до конца.
— Иди ко мне, — говорит она тихо, но в тишине ванной, где только шум воды и наше дыхание, её голос звучит как приказ.
Я делаю шаг вперёд, и горячие струи обрушиваются мне на плечи, стекая по спине, по груди. Я прижимаю Триану к стене, но не грубо — бережно, прикрывая ладонью её затылок, чтобы она не ударилась о холодный кафель. Другой рукой я убираю с её лица мокрые пряди волос, заправляя их за уши. Они потемнели от воды, стали тяжёлыми и пахнут теперь ещё сильнее — дождём, чем-то первобытным.
— Ты замёрзнешь, — шепчу я, хотя в ванной жарко, как в бане, и пар застилает глаза.
— С тобой — нет, — отвечает она и тянется ко мне за поцелуем.
Губы у неё мокрые, горячие, солёные от пота и сладкие от воды. Я целую её жадно, углубляя поцелуй, прижимаясь к ней всем телом. Вода хлещет нам по лицам, попадает в нос, в глаза, но нам всё равно. Её кожа скользкая под моими руками, и ладони легко скользят по спине, по ягодицам, по бёдрам. Я приподнимаю её за бёдра, и она обвивает мою талию ногами, прижимаясь к стене спиной. Прохлада кафеля контрастирует с жаром наших тел, и Триана вздрагивает, выгибаясь мне навстречу.