Я подошла ближе, запахивая одеяло на груди. На столе уже стояла тарелка с нарезанными дольками — белыми, сочными, с капельками сока на срезах. Рядом — банка с корицей, которую я купила неделю назад для выпечки и так и не открыла, и новая разделочная доска, привезённая из дома, когда мы переехали.
— Ты чего встал в такую рань? — спросила я, садясь на табуретку и поджимая босые ноги под себя.
Мигель не ответил сразу. Он закончил чистить яблоко, положил нож, вытер руки о штаны и только потом повернулся ко мне.
— Не спалось, — просто сказал он.
Я смотрела на него и видела то, что он пытался скрыть: тени под глазами стали глубже, чем вчера, и в уголках губ залегла какая-то новая складка — усталость или тревога, которую он носит в себе, как камень за пазухой. Я протянула руку и коснулась его лица, провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по губам.
— Из-за вчерашнего?
Он перехватил мою руку и поцеловал ладонь — медленно, не отрываясь, словно пил из неё.
— Из-за всего, — сказал он наконец. — Из-за того, что сегодня надо ехать подписывать бумаги. Из-за того, что я до сих пор не знаю, правильно ли поступаю. Из-за того, что... — Он замолчал, подбирая слова. — Что ты здесь, со мной, а я тащу тебя в эту кашу.
— Мигель...
— Нет, дай сказать. — Он присел передо мной на корточки, взял мои ладони в свои. Его руки были тёплыми, пахли яблоками. — Ты бросила всё. Свою маму, свой дом, свой город. И поехала за мной в эту дыру, где у нас никого, кроме друг друга. А я... я даже не знаю, смогу ли дать тебе то, что ты заслуживаешь.
Я смотрела в его глаза — карие, почти чёрные в этом скудном утреннем свете, и видела в них неуверенность. Такую редкую, такую нехарактерную для него. Мигель всегда был скалой. А сейчас передо мной сидел мальчишка, который боялся, что не справится.
— Знаешь, что я помню из Тихуаны? — спросила я тихо.
Он мотнул головой.
— Я помню не дома, не улицы, не школу. Я помню ту ночь, когда ты впервые меня поцеловал.
Мигель молчал. Я видела, как дрогнули его ресницы.
— Так что не смей говорить, что ты меня «тащишь» в кашу, — добавила я, легонько стукнув его кулаком в плечо. — Я сама выбрала идти с тобой. И если это каша — значит, будем есть её вместе. С корицей.
Он усмехнулся, провёл большим пальцем по моему запястью, где бился пульс.
— С корицей, значит?
— Обязательно.
Он поднялся и сел на табуретку рядом, придвинув меня вместе с табуреткой к себе. Я оказалась между его ног, уткнувшись носом ему в грудь, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, надёжно.
— Я люблю тебя, — сказал он в мои волосы.
Я подняла голову, чтобы посмотреть на него. Свет уже стал чуть ярче — за окном небо наливалось бледной голубизной, первый луч солнца пробился сквозь занавеску и упал на пол, разделяя кухню на две половинки: свет и тень. Мигель сидел на границе этого света, и половина его лица была в золоте, половина — в мягком полумраке.
Я протянула руку и коснулась его щеки. Провела пальцами по линии скулы, по тёмной щетине, что за ночь отросла и колола подушечки, по краю верхней губы — такой чёткой, совершенной в своём изгибе. Он перехватил моё запястье и прижался губами к тому месту, где бился пульс, — медленно, почти благоговейно.
— Триана, — выдохнул он моё имя, и в этом выдохе было всё.
Я подалась вперёд сама. Наверное, впервые в жизни я поцеловала его первой.
Сначала — осторожно, пробуя на вкус его губы. Они были тёплыми, чуть шершавыми, с привкусом утренней горечи и сладости яблока. Я провела языком по нижней губе, и он издал тот самый звук — низкий, грудной, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Его рука скользнула мне в волосы, пальцы сжались, оттягивая пряди у затылка, запрокидывая мою голову назад.
— Не спеши, — прошептал он мне в губы, хотя я и не собиралась никуда спешить.
Я хотела растянуть этот момент. Я хотела запомнить каждое мгновение.
Его рот нашёл мой — и на этот раз это был не просто поцелуй. Это было обещание. Его язык коснулся моего, сначала робко, потом настойчивее, и я прильнула к нему всем телом, забыв, что на мне только одеяло, которое сползло с плеча, открывая ключицу. Он провёл рукой по моей шее, по ключице, остановился на плече, гладя большим пальцем нежную кожу, и от этого простого движения у меня перехватило дыхание.
Я запустила пальцы в его волосы — они были мягче, чем казались, тёмные пряди вились вокруг пальцев, и я потянула, чуть сильнее, заставляя его запрокинуть голову. Он застонал — прямо в мой рот, и этот звук разлился по мне горячей волной, от горла до кончиков пальцев ног.