Щелчок замка в прихожей прозвучал для меня как удар гонга. Я выдохнула, поправила тонкую кружевную лямку на плече и вышла из спальни.
Мигель стоял в дверях, ещё не сняв пиджак, с ключами в руке. Он посмотрел на меня. Один его взгляд, скользнувший от моих обнажённых плеч до щиколоток, обжёг сильнее любого пламени. В прихожей повисла звенящая тишина. Пиджак упал на пол. Ключи звякнули о тумбочку. Он не сказал ни слова. Он просто подошёл и подхватил меня на руки, прижимая к себе так крепко, будто я была его единственным спасением.
Я обвила руками его шею, вдыхая знакомый запах — кожа пиджака, уличный воздух, въевшийся в волосы, и этот его особый, глубинный аромат, от которого у меня всегда слабели колени. Он нёс меня в спальню, и я чувствовала, как сильно бьётся его сердце — часто, гулко, в унисон с моим. Или, может быть, это моё собственное сердце отдавалось в висках так, что мир вокруг казался пульсирующим маревом.
— Ты... — выдохнул он, останавливаясь в дверях спальни. Его взгляд скользнул по кровати, где на белых простынях всё ещё было разложено бельё, — тот самый комплект, что был сейчас на мне. — Ты специально?
— А ты как думаешь? — прошептала я, касаясь губами мочки его уха.
Он зарычал — вполне буквально, низким горловым звуком, от которого вибрация прошла сквозь его грудь и передалась мне. Он опустил меня на кровать, прямо на прохладный шёлк разложенных покупок, и навис сверху, опираясь на локти.
— Я полдня не мог думать ни о чём другом, — его голос сел до хрипоты. — Сидел с этими адвокатами, смотрел в бумаги, а видел только тебя. Твои фотографии...
Он не договорил. Его рот накрыл мой — жадно, требовательно, словно он пытался выпить меня всю, без остатка. Целуя, он одновременно избавлял меня от белья — умело, быстро, но без той лихорадочной спешки, что убивает нежность. Каждое его движение было наполнено целью: освободить моё тело, открыть его для своих губ, для своих рук.
Тонкие кружевные лямки скользнули с плеч. Прохладный воздух спальни коснулся груди, и я выгнулась, инстинктивно ища его тепло. Он оторвался от моих губ и посмотрел на меня — жадно, изучающе, с таким обожанием во взгляде, что у меня защипало в глазах.
— Ты прекрасна, — выдохнул он. — Самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел.
Я хотела что-то ответить, но его губы уже коснулись моей шеи, спускаясь ниже, к ключице, к груди. Он не торопился, дразня, изучая, запоминая каждый миллиметр моей кожи. Его язык описывал медленные круги вокруг соска, заставляя меня выгибаться и вцепляться пальцами в его волосы. Когда он наконец сомкнул губы, втягивая в себя, я задохнулась от острого, сладкого удовольствия, разлившегося по телу горячей волной.
— Мигель... — простонала я, но это прозвучало скорее как мольба.
Он усмехнулся, не отрываясь от своего занятия, и эта усмешка вибрацией отдалась в моей груди. Его руки блуждали по моему телу — гладили бока, сжимали бёдра, заставляя меня гореть в ожидании.
А потом он начал спускаться ниже.
Я почувствовала его губы на своём животе — там, где кожа особенно нежная, где каждое прикосновение отзывается дрожью. Он целовал каждый миллиметр, не спеша, наслаждаясь, и я сходила с ума от этой медлительности, от этой пытки ожиданием. Мои пальцы сжимали простыни, сбивая их в комки, дыхание стало прерывистым, и я уже не понимала, где заканчивается моё тело и начинается этот сладкий, тягучий жар, разливающийся по венам.
— Смотри на меня, — прошептал он, и я опустила взгляд.
Он лежал между моих бёдер, и вид его — такого сильного, такого мужского, такого моего — между моих ног заставил меня закусить губу, чтобы не застонать в голос. В полумраке спальни его глаза блестели, как тёмное золото, и в них читалось обещание. Чистое, невысказанное обещание подарить мне весь мир.
Первое прикосновение его языка было почти невесомым. Просто скольжение, просто проба, от которой мои бёдра дёрнулись сами собой, инстинктивно ища большего. Он усмехнулся — я почувствовала это движение губ — и повторил, на этот раз увереннее, проводя кончиком языка по самой чувствительной складочке.
Мир схлопнулся до размеров этой комнаты. До его дыхания на моей коже. До влажного тепла, которое он дарил мне с таким терпением, с такой нежностью, будто я была самым хрупким сокровищем.
Он исследовал меня медленно, досконально. Каждое движение его языка — то широкое, ласкающее, то острое, точечное — отзывалось во мне вспышками удовольствия, которые разбегались мурашками от низа живота до кончиков пальцев ног. Я выгибалась ему навстречу, хватая ртом воздух, и слышала свой собственный голос — прерывистый, чужой, полный мольбы.