— Пожалуйста... — шептала я, сама не зная, о чём прошу. Продолжать? Не останавливаться? Сильнее?
Он будто слышал мои мысли. Его руки легли мне на бёдра, прижимая к простыне, не давая двигаться, пока его язык не нашёл то самое место — центр всего удовольствия, средоточие нервных окончаний, готовых взорваться от малейшего прикосновения. И он коснулся. Круговое движение, медленное, дразнящее, заставило меня вскрикнуть и вцепиться в его волосы.
— Не останавливайся, — выдохнула я. — Пожалуйста, не останавливайся.
Он не остановился. Он втянул этот чувствительный бугорок в рот, одновременно лаская языком, и ритм его дыхания, его губ, его языка стал моим единственным ориентиром. Я перестала понимать, где верх, где низ. Осталось только это нарастающее, пульсирующее чувство внутри, которое сжималось в пружину с каждым его движением.
Я слышала свои стоны — громкие, отчаянные, — но не могла их контролировать. Мои пальцы сжимали его волосы, бёдра пытались вырваться из его хватки, но он держал крепко, не давая ускорить темп, заставляя меня чувствовать каждую секунду этого восхитительного безумия.
А потом он добавил пальцы.
Один, осторожно, скользнул внутрь меня, и я задохнулась от ощущения полноты. Я была уже такой влажной, такой готовой, что он вошёл без труда, и этот контраст — его язык снаружи, его пальцы внутри — разорвал меня на части. Оргазм накатил волной, сметающей всё на своём пути. Я выгнулась, закричав его имя, и мир взорвался миллионами искр под закрытыми веками. Он не остановился. Он продолжал ласкать меня языком, мягко, нежно, продлевая удовольствие, пока последние судороги не затихли, оставляя меня опустошённой, расслабленной, мокрой от пота и слёз, которые, оказывается, текли по моим щекам.
Я не помню, когда успела заплакать. Просто чувствовала солёную влагу на губах, когда он поднялся ко мне, чтобы поцеловать.
Он целовал меня медленно, давая попробовать себя на его губах — мой собственный вкус, терпкий и пряный, смешанный с его дыханием. Я обвила его руками, прижимая к себе, чувствуя, как он возбуждён, как напряжён каждый мускул его тела.
— Я люблю тебя, — прошептал он мне в губы. — Больше жизни.
Я открыла глаза и посмотрела на него. На его лицо, раскрасневшееся, с блестящими от влаги губами, с этим бесконечно нежным взглядом. На светлую полоску на пальце, где раньше было кольцо, — он снял его, чтобы не поранить меня.
— Иди ко мне, — попросила я, потянув его вниз.
Мы лежали, переплетённые, мокрые от пота, и слушали, как бьются в унисон наши сердца. Я гладила его по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую мышцу, всё ещё подрагивающую после разрядки. За окном давно стемнело, и только уличные фонари бросали на потолок причудливые тени.
Где-то сигналили машины, смеялись прохожие. А здесь, в нашей маленькой квартире, на сбитых простынях, среди разбросанного белья, я лежала в руках человека, ради которого готова была сжечь весь мир.
И это был лучший день в моей жизни.
Глава 27.
Мигель Астон
Я не мог спать.
Это было привычное состояние — лёжа на спине, смотреть в потолок и слушать, как дышит Триана. Её дыхание — тихое, ровное, с лёгким свистом где-то в глубине горла — стало для меня той единственной музыкой, под которую я вообще мог засыпать последние месяцы. Но сегодня она не помогала.
Я повернул голову. Даже в темноте спальни я видел очертания её лица — размытые, мягкие, как акварельный рисунок. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкую занавеску и ложился полосой на подушку, выхватывая прядь её волос, разбросанных по белой ткани. Чёрное на белом. Как смоль на снегу. Я протянул руку и взял эту прядь в пальцы — она была тёплая, шёлковая, пахла её шампунем, какими-то цветами, названия которых я никогда не запоминал.
Триана пошевелилась во сне, что-то прошептала и придвинулась ближе, утыкаясь носом мне в плечо. Её рука, тонкая, с выступающими костяшками, скользнула по моей груди и замерла там, где билось сердце. Инстинктивно. Будто даже во сне она проверяла, что я рядом.
Я замер, боясь дышать.
В такие моменты я ненавидел себя особенно сильно. Потому что знал: утром я встану, уйду на свою встречу, буду пожимать руки людям, которым нельзя верить, и делать вид, что контролирую ситуацию. А она будет ждать меня дома. И я не имею права её подвести.
Я встал и подошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. Квартал спал. Редкие фонари горели тусклым оранжевым, вдалеке проехала одна машина — таксист возвращался домой после смены. Город затихал перед новым днём, и в этой тишине я слышал только собственные мысли — тяжёлые, липкие, как патока.