Я подошёл к столу. Пачки денег лежали нетронутые. Вальдес не взял ни одной. Унизил. Показал, что ему не нужны мои подачки, что он будет ждать, пока я сам не приползу на брюхе и не выложу всё до копейки.
Злость поднялась такая, что потемнело в глазах. Я схватил со стола пепельницу — тяжёлую, стеклянную, с налипшим на дне старым пеплом — и швырнул её в стену. Она разлетелась вдребезги с хрустом, который показался мне музыкой. Осколки брызнули в стороны, один полоснул меня по щеке, и я почувствовал, как по коже побежала тёплая струйка крови.
Я не вытер её.
Пусть.
Глава 28.
Триана Мартинес
Я всегда это чувствовала — этот неуловимый момент, когда пространство расширяется, заполняя пустоту, которую он оставляет после себя. Воздух будто выдыхает, теряя напряжение, но вместе с ним и тепло. Я осталась сидеть на табуретке, закутанная в одеяло, которое всё ещё хранило запах его тела — терпкий, чуть горьковатый, с нотками утреннего кофе и того особого, мужского тепла, которое не спутаешь ни с чем.
За окном медленно вставало солнце. Серый предрассветный сумрак растворялся, уступая место золотистым лучам, которые скользили по стене кухни, выхватывая из темноты знакомые предметы: мою кружку с отбитой ручкой, которую я всё собиралась выбросить, но никак не доходили руки; глиняный горшок с базиликом на подоконнике — Мигель притащил его месяц назад, сказал, что зелень полезно иметь под рукой; его запонку, забытую вчера на столе, маленькую, серебряную, с выгравированной буквой «Т».
Я протянула руку и взяла запонку. Металл приятно холодил ладонь. Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Маленькая боль, чтобы заглушить большую — ту, что свернулась где-то в груди тяжёлым, липким комом.
— Не делай сегодня ничего, о чём будешь жалеть завтра, — прошептала я вслух, повторяя свои же слова.
Глупая фраза. Бесполезная. Он всё равно пойдёт и сделает. Потому что Мигель Астон не умеет иначе. Потому что мир, в котором он живёт, не прощает слабости, а жалость там — вообще непозволительная роскошь.
Я встала и подошла к окну. Одеяло сползло с плеч, и я поёжилась от утренней прохлады, хотя на мне была его футболка — старая, выцветшая, с логотипом какой-то рок-группы, которую я не знала. Футболка доходила мне почти до колен, и в ней я чувствовала себя защищённой. Глупо, конечно. Тонкий слой хлопка — не броня. Но пахло от неё Мигелем, и это было важнее любой брони.
Я прижалась лбом к прохладному стеклу.
В груди кольнуло.
Резко, неожиданно, будто кто-то воткнул тонкую иглу прямо в сердце. Я замерла, затаив дыхание, прислушиваясь к себе. Боль была короткой — секунда, не больше, — но после неё осталось странное чувство, будто внутри что-то сместилось, сдвинулось с привычного места. Я машинально прижала ладонь к груди, туда, где под рёбрами бился пульс. Туго, ровно, как всегда. Слишком туго? Слишком ровно?
— Глупости, — сказала я вслух, отгоняя наваждение. — Просто не выспалась.
Я отошла от окна, стараясь не думать о том уколе. Мало ли что может кольнуть? Мышца затекла, когда спала в неудобной позе. Или нерв защемило. Или просто показалось. Мысли о Мигеле, о его опасной работе, о том, что он снова ушёл в этот свой тёмный мир, где правят балом такие, как тот тип, что приходил вчера — все эти страхи вполне могли материализоваться в боль.
Я налила себе ещё кофе.
Турка ещё стояла на плите, тёплая. Я разлила остатки по чашке — густую, чёрную жидкость, от которой поднимался пар с запахом кардамона. Мигель любил кардамон. Говорил, что это придаёт кофе восточную нотку, что-то пряное и тёплое, как пустыня. Я никогда не была в пустыне, но когда пила этот кофе, представляла барханы и караваны, и почему-то это успокаивало.
На подоконник сел голубь.
Толстый, наглый, с оттопыренным зобом. Он уставился на меня круглым глазом, будто спрашивал: «Ну и что ты тут расселась? Жизнь идёт, а ты кофе пьёшь». Я фыркнула и погрозила ему пальцем. Голубь не улетел, наоборот — повернулся ко мне боком и начал чистить перья, демонстративно игнорируя мой жест.
— И ты туда же, — сказала я ему. — Все меня игнорируют. Мигель ушёл, не попрощавшись толком. Ты перья чистишь. А я тут сиди и гадай, вернётся он сегодня или опять придёт под утро с этим своим каменным лицом, на котором написано: «Не спрашивай, всё плохо».
Голубь не ответил. Он вообще был не расположен к беседе.
Я пошла в комнату и встала рядом с зеркалом, дабы взглянуть на себя. В груди снова кольнуло.