Он вздрагивает от моих слов. Подходит ближе, осторожно, будто я дикая кошка, которую можно спугнуть. Кладёт свои огромные ладони мне на плечи — и я чувствую, как они дрожат. Мигель Астон, который не боится ни пуль, ни бандитских разборок, дрожит сейчас передо мной, как осиновый лист.
— Прости, — шепчет он, утыкаясь носом мне в макушку. — Прости меня, мята. Я накрутил себя. Наверное, показалось. Мало ли что мерещится после бессонной ночи...
Он обнимает меня, прижимает к себе так крепко, что трещат рёбра. И в этот момент внутри меня, там, где сердце, снова что-то происходит. Только теперь это не укол и не давящая боль. Это странный, пульсирующий толчок. Словно внутри, в самой глубине груди, бьётся второе сердце — неправильное, чужое, живущее по своим законам. Оно даёт о себе знать глухой вибрацией, отдающей в ключицы, в челюсть, в кончики пальцев. Я задерживаю дыхание, боясь пошевелиться, чтобы он не заметил. Чтобы снова не начал паниковать.
— Всё хорошо, — выдыхаю я ему в плечо, чувствуя солоноватый привкус крови на его коже. — Иди умойся. У тебя кровь.
— Ри, — прошептал он куда-то в мои волосы. — Ты холодная.
— Я у окна стояла, — соврала я. Потому что не могла сказать правду: мне холодно оттого, что внутри меня что-то не так, и это «не так» разливается по венам ледяной рекой каждый раз, когда я начинаю об этом думать.
Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. В утреннем свете его глаза казались почти прозрачными — светло-карими, с золотистыми крапинками, которые всегда завораживали меня. Сейчас в них плескалась тревога. Он изучал моё лицо с той тщательной внимательностью, с какой обычно рассматривал улики на месте преступления. Я невольно напряглась, боясь, что он увидит что-то — тень боли, отголосок того странного толчка.
— Ты бледная, — заметил он. Его пальцы коснулись моей щеки, погладили скулу. — Точно всё в порядке?
— Точно, — я отстранилась первой, разрывая этот зрительный контакт, потому что врать ему, глядя в глаза, было всегда самым трудным испытанием. — Иди умойся. Ты похож на участника подпольных боёв без правил.
Он усмехнулся — криво, разбитыми губами — и провёл ладонью по лицу, размазывая запёкшуюся кровь. Та тёмно-бордовая полоса, что осталась на щеке, выглядела жутковато, особенно в сочетании с его осунувшимся лицом и тёмными кругами под глазами.
— Вода есть? — спросил он хрипло.
— В ванной. Я принесу аптечку.
Он кивнул и, пошатываясь — только сейчас я заметила, как он устал, как тяжело ему держать себя в руках, — направился в ванную. Скрипнула дверь, зашумела вода. Я осталась стоять посреди комнаты, слушая, как успокаивается моё сердце. Оно больше не давало о себе знать — ни болью, ни толчками. Будто ничего и не было. Будто я выдумала всё это от волнения.
В кухне я нашла аптечку — старую, жестяную, с выцветшим красным крестом, которую Мигель притащил чёрт знает откуда. Внутри был полный бардак: бинты вперемешку с просроченными таблетками, пластыри, зелёнка в разбитом пузырьке, от которой всё внутри пропиталось въедливым запахом. Я выгребла всё на стол, нашла антисептик, вату, свежий бинт.
Вода в ванной стихла. Через минуту Мигель вышел — мокрый, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, и рассечённой скулой, которая теперь, без запёкшейся крови, выглядела ещё более свежей и злой. Он стянул рубашку, бросил её на пол, и я невольно залюбовалась его торсом — широкие плечи, рельефные мышцы, тёмная дорожка волос, уходящая вниз, к поясу джинсов. И тут же, следом за этим невольным восхищением, пришла тревога. На его рёбрах, с левой стороны, расплывался огромный синяк — фиолетово-чёрный, с багровыми разводами по краям.
— Мигель, — выдохнула я, чувствуя, как внутри снова что-то ёкает. — Что это?
Он глянул вниз, на свою грудь, и поморщился.
— Ударили, — ответил коротко. — Не обращай внимания.
— Не обращай внимания? — я шагнула к нему, забыв про аптечку, про всё на свете. — Ты вообще себя видел? Тебя избили, Мигель! И ты говоришь мне не обращать внимания?
Он поймал мои руки, когда я попыталась коснуться синяка. Сжал их в своих ладонях — осторожно, но крепко.
— Ри, послушай меня, — сказал он тихо, но в этом голосе была сталь. — Это не то, о чём ты думаешь. Со мной всё в порядке. Я жив, я здесь, с тобой. Остальное неважно.
— Неважно? — у меня перехватило горло. — Ты приходишь под утро с разбитым лицом, говоришь про каких-то людей, которые якобы сидели здесь со мной, и говоришь, что это неважно?
— Тех людей не было, — отрезал он. — Я ошибся. Перенервничал. С кем не бывает.
— С тобой не бывает, — вырвалось у меня. — Ты никогда не ошибаешься, Мигель. Ты всегда всё контролируешь, всегда на шаг впереди. Ты не мог просто так «перенервничать».