— Ладно, Фиона, я всё понял. Передай тёте Анотелле, что мы их ждём. И чтобы без сюрпризов, ладно? На сегодня с меня хватит эмоций.
— Ой, Мигель, ты такой же зануда, как твоя мама! — Фиона хохотнула и отключилась, даже не дав мне попрощаться.
Я убрал телефон в карман, и улыбка никак не хотела сходить с лица. Фиона права — я, наверное, действительно зануда. Но сегодня мне хотелось быть самым счастливым занудой в этом городе.
Обратно я уже не шёл — летел. Тяжёлый конверт с сертификатом оттягивал руку, но я почти не чувствовал веса. Герберы в прозрачной плёнке пахли так сладко и чисто, что перебивали даже запах кофе из открывающихся кофеен. Город просыпался окончательно: загремели первые откидные решётки магазинов, где-то заиграла музыка из приоткрытой двери, дворник в синем фартуке смахивал воду с тротуара в сточную канаву, и водяная пыль сверкала на солнце тысячами крошечных радуг.
Я ловил на себе взгляды прохожих. Высокий мужчина с букетом, коробкой пирожных и загадочным конвертом под мышкой, улыбающийся сам себе, — наверное, я выглядел со стороны полным дураком. Но мне было всё равно. Пусть смотрят. Пусть завидуют.
В подъезде я остановился перед дверью и перевёл дыхание. Прижался лбом к прохладному дереву, прислушиваясь. Тихо. Наверное, ещё спит. Я представил, как она потягивается под одеялом, как хмурится со сна, нащупывая рукой мою подушку, и не находит меня. Сразу захотелось ворваться, обнять, зацеловать. Но я заставил себя быть терпеливым. Сначала — завтрак. Сначала — красиво.
Я тихо, как вор, провернул ключ в замке. Прихожая встретила меня всё той же тягучей тишиной. Я на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, прошлёпал на кухню. Свет резанул по глазам, когда я включил лампу над столом. Поставил цветы в вазу — старую, керамическую, которую мы купили прошлым летом на ярмарке. Пирожные аккуратно переложил на тарелку, нашёл в шкафчике две смешные чашки с отбитыми краями — наши любимые. Насыпал кофе в турку, включил газ. Синий огонёк весело заплясал под днищем.
–Главное терпеть до проката, там я подарю ей звезду. -С нежной улыбкой шепчу я, и отхожу на один шаг, дабы взглянуть как всё выглядит.
Запах кофе пополз по кухне, густой и горьковатый, смешиваясь с ароматом гербер, которые уже расправили лепестки в старой керамической вазе. Я оперся спиной о столешницу, сложил руки на груди и просто смотрел на эту картину: солнечный свет, пробивающийся сквозь тюль, ложится полосами на вытертую клеёнку, две чашки с отбитыми краями стоят рядом, как старые друзья, пирожные на тарелке чуть подрагивают от моих же неловких шагов — я только сейчас заметил, что всё это время пританцовывал на месте. От волнения. От предвкушения.
Из спальни донёсся шорох. Я замер, прислушиваясь. Сначала скрипнула кровать — этот звук я знал наизусть, ту пружину, что всегда отзывалась, когда она переворачивалась на другой бок. Потом тишина, и снова шорох — на этот раз она, кажется, шарила рукой по моей подушке. Я представил, как её пальцы сжимаются в кулак, сминая пустую ткань, как она хмурится, ещё не открывая глаз, и тянется к краю кровати в надежде нащупать меня.
Шаги. Босые, лёгкие, чуть шаркающие — она всегда шаркала спросонья, и я любил этот звук больше любой музыки. Дверь спальни приоткрылась, потом закрылась, шаги направились в ванную. Я услышал шум воды — она умывалась, фыркала, как маленький зверёк. Улыбка на моём лице стала почти неприличной — от уха до уха, скулы сводило.
Наконец дверь ванной щёлкнула, и шаги двинулись в сторону кухни. Я отвернулся к плите, делая вид, что занят, будто не слышал ничего, будто всё это время просто стоял и ждал. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мигель?
Её голос — сонный, хрипловатый, с той особенной ноткой, которая бывает только в первые минуты после пробуждения. Я обернулся.
Она стояла в дверях, закутанная в мою старую рубашку — серую, выцветшую, с оторванной пуговицей на вороте. Волосы спутались, одна прядь прилипла к щеке, глаза ещё мутные со сна, но уже начинают распахиваться, впитывать картинку. Она смотрела на меня, потом на стол, потом снова на меня, и в этом её взгляде было столько детского, искреннего непонимания, что я засмеялся.
— С добрым утром, — сказал я тихо. — С днём рождения, мята.
Она моргнула. Потом ещё раз. И вдруг её лицо осветилось — медленно, как восход солнца, когда сначала только розовеет край неба, а потом уже всё заливается светом. Она прижала ладони к щекам, и я увидел, как на глазах у неё выступают слёзы — нет, не грустные, а те самые, от которых глаза становятся огромными и блестящими, как после дождя.