— Ты... это всё... — Она сделала шаг вперёд, споткнулась о порожек и чуть не упала, но удержалась, схватившись за косяк. — Мигель, ты с ума сошёл? Который час? Ты встал ни свет ни заря?
Я подошёл к ней, взял за руку и подвёл к столу. Усадил на табуретку, поправил рубашку у неё на плече — она постоянно сползала, оголяя смуглую кожу.
— Садись, завтракать. Всё остынет.
Она послушно села, но глаза её уже шарили по столу, цепляясь за детали. Цветы, пирожные, две чашки с дымящимся кофе. И конверт. Конечно, она заметила конверт сразу — он лежал белым пятном на пёстрой клеёнке, призывно оттопыриваясь плотной бумагой.
— А это что? — спросила она, протягивая руку.
Я перехватил её ладонь и поцеловал пальцы — сначала кончики, потом костяшки, потом нежную ямочку между большим и указательным.
— Это потом, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Сначала кофе. И пирожные. И вообще, у нас сегодня длинный день, и я не хочу, чтобы ты испортила аппетит сладким раньше времени.
Она фыркнула, но руку не отдёрнула, наоборот, переплела свои пальцы с моими и сжала.
— Ты невыносим, — сказала она, но в голосе было столько любви, что я почувствовал, как у меня самого защипало в носу. — Встал неизвестно во сколько, носился где-то, купил цветы, пирожные, и ещё какой-то таинственный конверт... Мигель, что ты задумал?
— Всё расскажу, — пообещал я, отпуская её руку и пододвигая к ней чашку. — Но не сейчас. Пей кофе, пока не остыл. Потом мы ближе к вечеру с тобой кое-куда поедем.
И да, ближе к вечеру Триана ушла в комнату и начала собираться. Я же сидел на кухне, ожидая её так, словно у нас свадьба. Я чувствовал конверт во внутреннем кармане и улыбался от предвкушения.
И вот, Триана вышла.
Она была такой..идеальной. Такой красивой, что казалось у меня онемел язык.
Платье. Лёгкое, летящее, цвета утреннего неба — того самого, что бывает за час до рассвета, когда ночь уже отступила, а день ещё не вступил в свои права. Ткань струилась при каждом движении, обнимала её бёдра и мягко спадала к щиколоткам, открывая узкие ремешки босоножек. Волосы она собрала в небрежный узел на затылке, выпустив несколько прядей — они вились у висков и на шее, и я вспомнил, как целовал это место.
— Ты чего там застыл? — Голос её звенел смехом, но в глазах уже появилось то самое выражение, от которого у меня внутри всё переворачивалось. Она знала, что красива. Она видела, как я на неё смотрю. И от этого её улыбка становилась мягче, теплее, интимнее.
Я хотел сказать что-то умное, что-то достойное этого момента. Вместо этого выдохнул:
— Ты... боже, Триана...
Слова застряли где-то в горле, превратившись в бесполезный комок воздуха. Я просто стоял и смотрел на неё, впитывая каждую деталь, каждую тень, что ложилась от ресниц на скулы, каждый блик света в её глазах, которые сейчас казались почти прозрачными — цвета предзакатного моря, когда солнце уже ушло, но вода ещё хранит тепло.
— Ты мятую рубашку так и не снял, — усмехнулась она, проводя пальцем по моему воротнику. — Собираешься везти меня в таком виде?
Я перехватил её руку, прижался губами к запястью — там, где кожа тоньше всего и где я всегда чувствовал, как бьётся её пульс. Быстро, нервно, взволнованно.
— Я сейчас оденусь. Две минуты.
— Я подожду, — она чмокнула меня в щёку и, развернувшись, направилась в прихожую, где на вешалке висела её лёгкая шаль.
Я смотрел, как движется ткань её платья, обтекая бёдра при каждом шаге, как играют мышцы на её икрах, когда она приподнимается на цыпочки, чтобы достать шаль с верхней полки. И поймал себя на мысли, что хочу остановить время. Заморозить эту секунду, этот свет, падающий из окна на её фигуру, этот запах, это чувство, когда сердце готово выпрыгнуть из груди не от ужаса, а от переполняющей, распирающей грудь нежности.
В машине она молчала. Сидела, подобрав под себя ноги, положив голову мне на плечо, и смотрела в окно на проплывающий мимо город. Я чувствовал тепло её тела сквозь ткань рубашки, чувствовал, как она ровно дышит, и каждый её выдох отзывался где-то в районе ключицы.
За городом дорога стала пустыннее. Дома расступились, уступая место полям, которые уже начали желтеть под сентябрьским солнцем. Горизонт раздвинулся, стал шире, бескрайнее, и небо над нами превратилось в огромный купол — бледно-голубой у зенита и густо-синий на востоке, где уже собирались первые сумерки.
— Мы куда? — спросила она, когда я свернул на грунтовку, уходящую в чистое поле.
— Сюрприз, — ответил я, сжимая руль. Конверт во внутреннем кармане пиджака — я всё-таки переоделся в свежую рубашку и тёмно-синий пиджак, который она любила, — жег кожу сквозь ткань.