Впереди, на краю поля, показалась корзина воздушного шара. Огромная, плетёная, она лежала на боку, а рядом с ней суетились двое парней в ветровках, расправляя на траве гигантское полотно купола. Ткань переливалась всеми оттенками заката — оранжевым, розовым, пурпурным, и когда ветер приподнимал её край, казалось, что само небо спустилось на землю.
Триана ахнула. Села прямо, вцепившись в мою руку так, что ногти впились в кожу.
— Мигель... это... это шар? Воздушный шар? Ты с ума сошёл?
— Ага, — я улыбнулся, глядя, как расширяются её глаза. — Хотел, чтобы ты посмотрела на закат с высоты. В свой день рождения.
— Я боюсь высоты, — выдохнула она, но в голосе не было страха — только восторг, переходящий в истерический смех.
— Я рядом, — сказал я просто.
Мы подошли к корзине, когда горелка уже взревела, наполняя купол горячим воздухом. Огромное полотно зашевелилось, задышало, начало подниматься, расправляя складки, и через несколько минут шар уже стоял перед нами во всей красе — надутый, нетерпеливый, готовый унести нас в небо.
Парни помогли нам забраться в корзину. Триана прижималась ко мне, и я чувствовал, как дрожит её рука. Но когда горелка взревела снова и шар плавно оторвался от земли, она выдохнула и прижалась спиной к моей груди, вцепившись в бортик корзины.
— О боже, — прошептала она. — О боже, Мигель, смотри...
Земля уходила вниз медленно, как во сне. Поле превратилось в лоскутное одеяло — жёлтое, зелёное, бурое. Дорога стала узкой ленточкой, по которой ползли игрушечные машины. Деревья на опушке леса казались крошечными кустиками, а река вдалеке вспыхнула зеркальным отражением закатного неба.
Мы поднимались всё выше. Ветер здесь, наверху, оказался сильнее, но тёплый — он трепал волосы Трианы, выбившиеся из узла, и они хлестали меня по лицу, но я не отодвинулся, наоборот, прижался щекой к её виску.
Солнце уже касалось горизонта. Оно садилось в фиолетовую дымку на западе, разливая по небу краски такой невероятной глубины, что у меня перехватило дыхание. Небо горело — оранжевым, розовым, алым, и выше, где уже начиналась ночь, загорались первые звёзды.
Одна. Вторая. Третья.
Я ждал.
Когда небо достаточно потемнело, а Пояс Ориона поднялся над горизонтом, я разжал руки, которыми обнимал Триану, и полез во внутренний карман. Конверт немного помялся, но это не имело значения.
— Триана, — позвал я тихо. Она обернулась, и ветер бросил ей в лицо прядь волос. Я убрал её, заправил за ухо, и в этом жесте было столько привычной нежности, что у меня снова защипало в носу.
— Что? — спросила она, глядя то на меня, то на конверт в моих руках.
— У меня для тебя подарок. Настоящий. Точнее... не совсем настоящий, но самый настоящий из всех, что я мог придумать.
Я протянул ей конверт. Она взяла его дрожащими пальцами — то ли от холода, то ли от волнения — и долго смотрела, не решаясь открыть.
— Открой, — подбодрил я.
Она сломала печать. Достала сертификат. Развернула.
И замерла.
Я смотрел, как её глаза бегают по строчкам — латинские названия, координаты, печать, и в самом низу, выведенное стальным пером старика в круглых очках: «Triana».
— Что это? — прошептала она, и голос её сорвался. — Мигель... что это?
— Это звезда, — сказал я, обнимая её со спины и указывая рукой на небо, туда, где уже ярко горел Пояс Ориона. — Вон там, видишь? Три звезды в ряд. А рядом с ними, чуть правее и выше... есть маленькая звёздочка. Раньше у неё был только каталоговый номер, какая-то скучная комбинация букв и цифр. А теперь у неё есть имя. Твоё имя.
Триана молчала. Я чувствовал, как её спина под платьем становится горячей, как напрягаются мышцы, как она перестаёт дышать.
— Я хотел, чтобы у тебя было что-то вечное, — продолжал я, уткнувшись носом в её висок. — Что-то, что будет всегда. Даже когда нас не станет, эта звезда будет гореть. И кто-то, через сотни лет, может быть, посмотрит на неё и скажет: «Какое красивое имя. Интересно, кто была эта Триана?»
Она резко развернулась в моих объятиях, и я увидел её лицо — мокрое от слёз, но улыбающееся так, будто внутри у неё зажглось солнце.
— Ты... — выдохнула она. — Ты сумасшедший. Ты купил мне звезду? Настоящую звезду?
— Самую настоящую, — кивнул я.
Она засмеялась — сквозь слёзы, всхлипывая и размазывая тушь по щекам. Потом обхватила моё лицо ладонями и поцеловала — жадно, отчаянно, будто мы прощались перед вечной разлукой, а не висели в небе над спящими полями.
Я целовал её солёные от слёз губы, гладил по спине, чувствуя, как под тонкой тканью платья бьётся её сердце — быстро, сильно, неровно. Слишком неровно. На один удар слишком часто, на один удар слишком громко.