Но я не придал этому значения. Откуда мне было знать?
Внизу, под нами, догорал закат. Надо мной, в бесконечной черноте космоса, зажигались звёзды. И где-то там, рядом с Поясом Ориона, горела маленькая точка с именем «Триана».
Я смотрел на неё, на свою Триану, прижимающую сертификат к груди, и думал: это самый лучший день в моей жизни. Самый лучший, самый правильный, самый счастливый.
Воздух наверху был холодным и жидким, как родниковая вода. Триана дрожала в моих объятиях, но я не был уверен, то ли это от ветра, то ли от того, что она всё ещё плакала — тихо, по-хорошему, уткнувшись мокрым лицом в сгиб моего локтя. Сертификат она так и не выпустила из рук — прижимала его к груди вместе с моей ладонью, и сквозь плотную бумагу я чувствовал, как часто-часто бьётся её сердце.
— Мигель, — прошептала она в мою куртку, и голос её был глухим, приглушённым тканью. — Я не заслуживаю всего этого. Я не заслуживаю тебя.
— Глупая, — я поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос — тот самый, с которым проснулся сегодня утром, с которым хотел бы засыпать каждую ночь до конца жизни. — Это ты меня не заслуживаешь. Я без тебя — просто набор костей и дурных привычек. Ты делаешь меня человеком.
Она подняла голову, и в глазах её, всё ещё блестящих от слёз, отражались первые звёзды. Улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Значит, мы квиты, — сказала она и снова прижалась ко мне, пряча лицо от ветра.
Горелка над нами время от времени фыркала, выплёвывая в купол очередную порцию жара. Парень в соседнем отсеке корзины — пилот, который притворялся, что не замечает наших нежностей, — перебрасывал песок из балластного мешка, выравнивая высоту. Мы плыли над миром, как призраки, бесшумно и плавно, и только этот звук — шипение газа и редкие хлопки пламени — напоминал о том, что мы всё ещё на земле, просто временно от неё оторвались.
— Смотри, — Триана вдруг вытянула руку, указывая куда-то вперёд и вниз.
Там, далеко-далеко, начинал зажигаться город. Огоньки вспыхивали один за другим, выстраиваясь в причудливые узоры улиц и проспектов. Машины ползли по ним светящимися гусеницами, и отсюда, с высоты, весь этот муравейник казался таким мирным, таким красивым — будто не было в нём ни боли, ни страха, ни теней, которые преследовали меня ещё прошлой ночью.
— Красиво, — выдохнула она.
— Ага, — ответил я, глядя не на город, а на неё. — Очень красиво.
Ветер наверху усиливался, становился порывистым. Пилот нахмурился, глядя на приборы, и что-то пробормотал себе под нос. Я не придал значения. Какая разница, что там с ветром? Мы были здесь, вдвоём, и больше мне ничего не было нужно.
— Мигель, — позвала Триана, и в голосе её вдруг появилась странная нотка — будто она звала меня из глубокого колодца.
— Что, мята?
— У меня что-то... — Она не договорила. Я почувствовал, как её пальцы, вцепившиеся в мою руку, сжались с нечеловеческой силой, а потом вдруг ослабли.
Я повернул её к себе.
В полумраке корзины, освещаемой лишь слабым светом приборов и далёкими огнями города, её лицо показалось мне белее бумаги. Глаза распахнуты, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Губы приоткрыты, но она не дышит — я не слышу дыхания.
— Триана? — позвал я, и голос мой дрогнул. — Ты чего? Испугалась? Всё хорошо, мы сейчас...
— Мигель, — выдохнула она, и это был не голос — это был сдавленный хрип, какой-то чужой, не её. — Мигель, мне больно.
Она схватилась за грудь. Не театральным жестом, не так, как хватаются за сердце в кино — нет, она вцепилась в платье на уровне солнечного сплетения, смяла тонкую ткань, сжала её в кулак, и я увидел, как побелели костяшки её пальцев.
— Что болит? — Я уже не спрашивал, я требовал ответа. — Триана, что с тобой?
— Сердце... — прошептала она, и вдруг вся согнулась пополам, будто кто-то невидимый ударил её под дых. — О господи, Мигель, как же больно...
Я подхватил её, не давая упасть на дно корзины. Она повисла на мне всей тяжестью, и я почувствовал, как дрожит её тело — мелкой, противной дрожью, от которой стучат зубы и сводит мышцы.
— Пилот! — заорал я, не узнавая собственного голоса. — Спускаемся! Немедленно! Ей плохо!
Парень обернулся, увидел её лицо, и, кажется, побледнел даже в этом скудном освещении. Он засуетился над горелкой, над клапанами, но я понимал — мы в корзине, в чёртовом небе, и даже если он сейчас сложит шар парашютом, нам нужны минуты, чтобы опуститься.
А у Трианы этих минут не было.
Я опустился вместе с ней на дно корзины, усадил её между своих ног, прижал спиной к своей груди. Она была горячей — неестественно, пугающе горячей, хотя ветер пробирал до костей.