— Дыши, — шептал я, гладя её по голове, по спине, по рукам — везде, до куда мог дотянуться. — Дыши, мята моя, дыши, сейчас всё пройдёт, сейчас мы спустимся, я вызову скорую, всё будет хорошо, слышишь? Только дыши.
— Не... могу... — выдохнула она, и я услышал, как воздух застревает у неё в горле, не проходит дальше, будто там стоит пробка. — Мигель... мне кажется... я умираю.
— Замолчи! — рявкнул я, и сам испугался своей злости. — Не смей так говорить! Слышишь? Не смей!
Но она уже не слушала. Её руки вцепились в мои, лежащие у неё на груди, и я почувствовал, как сильно, как отчаянно бьётся её сердце. Оно колотилось под моими пальцами, как птица в клетке — быстро, неровно, с перебоями. Один удар, второй, третий — пауза, слишком длинная, слишком страшная, — потом снова серия ударов, быстрых, захлёбывающихся.
— Триана, — позвал я тихо. — Триана, посмотри на меня.
Она повернула голову, и я увидел её глаза. В них не было страха. Совсем. Только бесконечная, всепоглощающая нежность и сожаление. Она смотрела на меня так, будто прощалась.
— Я люблю тебя, — сказала она одними губами. — Звезду... спасибо за звезду...
— Нет, — я замотал головой, чувствуя, как по щекам текут слёзы — холодные, солёные, бессильные. — Нет, ты меня не бросай, слышишь? Ты не имеешь права! Триана!
Её тело выгнулось дугой. Я почувствовал, как мышцы под моими руками свело судорогой — страшной, нечеловеческой силой. Она закричала. Так, как не кричат просто от боли — так кричат, когда боль разрывает изнутри, когда каждый нерв, каждая клетка вопит от чудовищного, невыносимого давления.
Я никогда не слышал такого крика. И надеюсь, никогда больше не услышу.
— Триана! — орал я, прижимая её к себе, баюкая, как ребёнка. — Триана, держись! Пожалуйста! Я тебя умоляю, держись!
Она затихла так же внезапно, как и закричала. Тело обмякло, голова запрокинулась, и я увидел её лицо — залитое потом, бледное до синевы, с закатившимися глазами. Губы посинели. Пульс под моими пальцами — там, на шее, где я всегда любил целовать её тонкую кожу, — бился хаотично, рвано, как загнанный зверь.
— Нет-нет-нет-нет-нет, — забормотал я, нащупывая её запястье, пытаясь сосчитать удары. — Не смей, не смей, не смей...
Один удар. Пауза. Второй. Слишком долгая пауза. Третий — слабый, едва различимый.
И тишина.
Абсолютная, высасывающая душу тишина под моими пальцами.
— Триана? — позвал я шёпотом. — Мята? Пошути надо мной, а? Скажи, что это шутка. Скажи, что ты просто решила меня напугать за то, что я утром ушёл без спроса. Триана?
Она молчала.
Её голова лежала на моём плече, волосы рассыпались по моей куртке, пахли всё тем же утренним запахом — счастьем, покоем, домом. Рука всё ещё сжимала сертификат — я видел край плотной бумаги, зажатый в побелевших пальцах.
— Нет, — сказал я вслух, и это слово упало в тишину корзины тяжёлым, мёртвым грузом. — Нет, этого не может быть. Ты не можешь... ты не имеешь права... сегодня твой день рождения... я купил тебе звезду...
Я тряс её. Я бил её по щекам — легко сначала, потом сильнее, до красных пятен. Я кричал ей в лицо, требуя открыть глаза, требуя дышать, требуя вернуться.
Она не возвращалась.
Пилот что-то говорил, я слышал его голос откуда-то издалека, сквозь вату, забившую уши. Он кричал в рацию, вызывал скорую, просил встречать на площадке. Мне было всё равно. Я почувствовал как мы приземлились, увидел машину скорой и быстро вскочил на ноги.
–Помогите ей, пожалуйста! Помогите, я вас очень прошу! -Завопил я, и врачи пробежали мимо меня.
Сердце колотилось где-то в горле, глухо и неровно, заглушая крики врачей, треск раций, вой сирены, которая, кажется, всё ещё выла, хотя машина уже давно стояла на месте, уткнувшись фарами в поле, в ту самую бесконечную темноту, куда мы только что смотрели с Трианой.
Я бежал за каталкой. Я не помню, как выпрыгнул из корзины, не помню, как ноги коснулись земли, — просто вдруг оказался рядом, вцепился в холодный металлический поручень, бежал, спотыкаясь, глотая воздух, который стал вдруг резиновым и липким, как патока.
— Не отключайся! — орал фельдшер, нависая над ней. — Дыши! Слышишь меня? Дыши!
Она не слышала. Её голова моталась в такт бегу, руки безжизненно свесились с катки, пальцы всё ещё сжимали сертификат — мятый, влажный от её пота, от моих слёз, которые я даже не замечал на своём лице.
— Триана! — закричал я, и мой голос разорвал ночь, как та горелка разрывала тишину над нами час назад, когда мы были счастливы. — Триана, не смей! Не смей закрывать глаза! Ты обещала! Мы должны были встретить закат вместе! Мы должны были… — слова захлебнулись в спазме, горло сдавило ледяной рукой.