Больница. Казалось, что стены здесь сжимались с каждым моим вдохом, с каждым разом когда я пытался дышать.
— Вы родственник?
Я вскочил, и стакан с водой опрокинулся, разливаясь по кафелю прозрачной лужей. Туфелька Трианы намокла, потемнела, но я не смотрел на неё. Я смотрел только на врача.
— Я. Что с ней? Где она? Можно к ней?
Врач молчал целую вечность. Секунд пять, может быть, десять. За это время можно было прожить целую жизнь и умереть ещё раз.
— У неё случилась обширная тромбоэмболия легочной артерии. Мы делали всё, что могли. Запустили сердечно-легочную реанимацию. Дефибрилляция... три раза... — Он говорил сухо, как по писаному, но я видел, как дрожит его кадык. — Мы боролись сорок минут. Но сердце... оно не выдержало. Нам очень жаль. Примите наши соболезнования.
Слова падали на меня, как камни. Тяжёлые, холодные, острые. Они не складывались в смысл. «Тромбоэмболия» — пустой звук. «Реанимация» — ещё один. «Сорок минут» — это сколько? Много? Мало? Это время, за которое можно долететь на воздушном шаре до заката и обратно? Или это время, за которое гаснут звёзды?
— Что вы сказали? — переспросил я, и голос мой был чужим, хриплым, как у старика. — Я не понял. Повторите. С ней всё хорошо? Она очнулась? Она зовёт меня?
Врач положил руку мне на плечо. Тёплая, тяжёлая рука. От неё хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи, но тело не слушалось.
— Мужчина, сядьте. Вам нужно выпить воды. У вас шок. Я понимаю, это очень тяжело, но вы должны держаться. Вы должны…
— Не надо меня успокаивать! — рявкнул я, сбрасывая его руку. — Где она? Я хочу её видеть! Немедленно!
Меня вели по коридору. Белые стены, белый потолок, белые лампы. Всё белое, стерильное, мёртвое. Как саван. Как её лицо, которое я увижу сейчас.
Она лежала на каталке, накрытая простынёй до подбородка. Простыня была тонкой, больничной, с вытертыми краями. Я подошёл, и ноги подкосились. Пришлось схватиться за край каталки, чтобы не упасть.
Она была красивая. Такая же красивая, как утром. Как всегда. Только очень бледная. И губы уже не синие — просто бледно-розовые, будто она спит. И глаза закрыты. И ресницы лежат на щеках — длинные, пушистые, чуть влажные. Я провёл пальцем по её щеке. Холодная. Совсем холодная.
— Триана, — позвал я шёпотом, наклоняясь к самому уху, касаясь губами мочки, которую любил целовать по утрам. — Триана, милая, вставай. Мы приехали. Пора домой. Там пирожные остались. И кофе. Ты же любишь кофе по утрам.
Она молчала.
Я взял её руку — ту, что всё ещё сжимала сертификат. С трудом разжал холодные, одеревеневшие пальцы. Бумага была мятой, тёплой от её ладони. Я расправил её, положил ей на грудь, поверх простыни.
— Вот, — сказал я, улыбаясь, и слёзы капали на сертификат, расплываясь по буквам, по её имени, по печати с телескопом. — Вот твоя звезда. Видишь? Я же говорил, что купил. Теперь у тебя есть свой свет. Ты всегда будешь светить. Даже сейчас.
Я сел на пол возле каталки. Взял её холодную руку в свои, прижался щекой. Пахло больницей, лекарствами и ещё чем-то чужим, неживым. Но сквозь этот запах я всё ещё чувствовал его — тот самый, утренний. Запах её волос.
Где-то в коридоре зазвонил телефон. Далёкий, равнодушный звук. Потом шаги, голоса. Кто-то плакал. Наверное, Фиона. Наверное, приехали. Но мне было всё равно.
— С днём рождения, мята, — прошептал я, закрывая глаза. — Спи спокойно. Я скоро приду.
Я не знал, сколько просидел там. Может, час. Может, вечность. Кто-то пытался меня поднять, увести, утешить. Я не слышал. Я слышал только её голос, который звучал в голове снова и снова, как заевшая пластинка:
«Я люблю тебя. Спасибо за звезду».
Наконец, меня оторвали от неё. Чьи-то руки — сильные, настойчивые — оттащили от каталки, поволокли к выходу. Я не сопротивлялся. Во мне не осталось сил. Только пустота. Гулкая, выжженная пустота, в которой билось одно-единственное слово, пульсировало, как больной зуб.
Триана.
Триана.
Триана.
Она унесла с собой не только своё сердце. Она унесла моё. И теперь оно билось там, у неё в груди, под тонкой больничной простынёй, вместе с её остывающим телом.
И теперь звезда по имени Триана светила для меня ярче, чем другие.
Конец.
Эпилог
Мигель Астон
Я проснулся от того, что она дышала мне в шею.
Тёплый, ровный, живой выдох — и я распахнул глаза, не веря, не смея верить, боясь, что это снова та реальность, где утро начинается с пустоты рядом.
Но она была здесь.
Триана спала, уткнувшись носом в сгиб моего плеча, волосы разметались по подушке, пахли тем самым — утренним, моим, единственным. Я приподнялся на локте, чтобы видеть её лицо. Обычное, чуть припухшее со сна, с маленькой складочкой между бровей — наверное, ей что-то снилось.