Я смотрел и не мог насмотреться.
— Триана, — позвал я шёпотом, только чтобы услышать ответ.
— Ммм? — Она приоткрыла один глаз, мутный спросонья, и сразу зажмурилась от света, пробивающегося сквозь шторы. — Мигель... ты чего не спишь? Рано ещё...
— Знаю, — я улыбнулся, чувствуя, как щиплет в носу. — Просто смотрю на тебя.
— Дурак, — она ткнулась носом мне в ключицу и снова затихла, проваливаясь обратно в сон.
За окном начиналось утро. Самый обычный день. Не день рождения, не праздник, просто вторник, кажется, или среда. За стеной у соседей зашумел душ, где-то лаяла собака, по карнизу за окном застучали капли — начинался дождь.
Всё было обычно. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть.
Я закрыл глаза и вдохнул запах её волос. Тот самый, единственный, который удерживает меня на земле.
Снизу донеслось приглушённое треньканье — кто-то играл на пианино, разучивал гаммы, сбивался и начинал сначала. Триана во сне поморщилась и натянула одеяло на ухо.
Я смотрел на неё и думал: это и есть счастье.
Но мысль эта была хрупкой, как мыльная пена. Стоило подумать о ней слишком громко — и она лопнула бы, оставив на коже липкий след тревоги. Поэтому я просто лежал, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы не разбудить её, и слушал, как за окном дождь набирает силу.
Капли били по стеклу неровно, как пальцы того самого неумелого пианиста. Сначала робко: кап... кап... Потом смелее, чаще, и вот уже по жестяному козырьку балкона барабанила целая армия воды. Город запотевал, стёкла в комнате покрылись молочной пеленой, сквозь которую утренний свет просачивался робко, нехотя, размазывая тени по стенам.
Триана во сне что-то пробормотала. Что-то совсем неразборчивое, «не бери» или «холодно». Я улыбнулся и осторожно, кончиками пальцев, убрал прядь волос с её щеки. Кожа была тёплой, бархатистой. Под моими пальцами, на её виске, едва заметно билась жилка — тоненький, живой пульс, который говорил громче любых слов: она жива, она здесь, она моя.
Где-то в животе противно заныло, холодок пробежал по позвоночнику. Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и прижался губами к её макушке.
— Я здесь, — прошептал я в её волосы. — Я никуда не уйду. И ты не уходи.
Она, конечно, не ответила. Только вздохнула во сне чуть глубже, и я почувствовал, как её рука, лежавшая у меня на груди, чуть сжалась, вцепилась в ткань моей футболки, будто она тоже боялась, что я исчезну.
За стеной зашумел лифт. Кто-то громко хлопнул дверью в подъезде — наверное, сосед с третьего этажа, вечно опаздывающий на работу. Обычные, живые звуки. В них не было ни капли той вязкой тишины, которую я так боялся.
Дождь за окном постепенно стихал, переходя в мелкую, противную морось. Пианист внизу, наконец, одолел злополучную гамму и заиграл что-то грустное, тягучее, похожее на старый блюз.
Триана зашевелилась. Сначала пошевелила пальцами ног под одеялом, потом потянулась, как кошка — медленно, с хрустом, выгибая спину, и наконец разлепила глаза. На этот раз оба.
— Мигель... — голос у неё был хриплый, сонный, и от этого ещё более родной. — Ты правда не спал всё это время?
— Правда, — кивнул я.
— Долго?
— Часа два, наверное.
Она села на кровати, поправила сползшую лямку майки и посмотрела на меня с тем особенным выражением, в котором смешивались жалость, нежность и лёгкое раздражение.
— Ты ненормальный.
— Знаю, — я пожал плечами и сел рядом, плечом к плечу. — Но оно того стоило.
— Чего стоило? — она зевнула, прикрывая рот ладонью.
— Видеть, как ты просыпаешься. Это... это лучше всяких картин в музее.
Она фыркнула, но в уголках губ уже пряталась улыбка. Та самая, ради которой я готов был не спать ночами.
С кухни потянуло запахом кофе — значит, сосед снизу уже встал и варит себе утренний эспрессо. Триана принюхалась, как любопытный зверёк, и решительно откинула одеяло.
— Всё, вставай. Хватит любоваться. Иди ставь чайник. Или кофе. Что там у нас есть?
— Всё есть, — сказал я, поднимаясь следом. — Главное, что ты есть.
Она закатила глаза, но, проходя мимо, чмокнула меня в щеку.
— Поэт.
— Реалист, — поправил я, провожая её взглядом.
— Смотри, чтобы это был не сон, — бросила она через плечо, скрываясь в ванной.
Щелчок замка. Шум воды. И я остался стоять посреди комнаты, босиком на холодном полу, и эти её слова — «не сон» — застряли где-то в горле колючим комком.
Я провёл ладонью по лицу. Кожа была тёплой, чуть влажной от того, что я так долго лежал, прижимаясь к ней. Всё настоящее. Всё по-настоящему.