На кухне я механически засыпал кофе в турку, поставил на плиту, включил газ. Синий огонёк лизнул дно, и я смотрел на него, не моргая, пока не защипало в глазах. Кофе начал подниматься, я снял турку, убавил огонь, поставил снова. Руки делали всё сами, а мысли где-то петляли, цеплялись за мелочи: за её майку, брошенную на спинку стула, за её тапки, смешно стоящие носок к носку, за зубную щётку в стакане — розовую, мою синюю рядом.
Две щётки. Две.
Вода в ванной стихла. Скрипнула дверь, и через минуту она вошла на кухню — влажная после душа, в моём халате, который был ей велик размера на три, с мокрыми волосами, собранными в небрежный пучок на затылке.
— Ммм, пахнет... — она подошла сзади, обняла, ткнулась носом между лопаток. — Ты мой личный бариста.
— Только для тебя, — голос почему-то сел.
Она разжала руки, потянулась за кружкой, и я поймал себя на том, что считаю её движения. Каждое. Раз — открыла шкафчик. Два — достала две кружки. Три — поставила на стол. Четыре...
— Мигель? — она обернулась. — Ты чего застыл?
Я моргнул.
— Любуюсь.
— Опять? — она улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то... настороженность? Беспокойство? — Ты сегодня какой-то странный. Всё в порядке?
— Да. Да, всё хорошо. Просто...
Я не договорил. Просто что? Просто я боюсь, что ты исчезнешь? Просто я каждую секунду жду, что это кончится? Просто я схожу с ума от счастья и от страха одновременно?
— Просто выспался хорошо, — соврал я.
Она не поверила. Я видел это по тому, как дрогнули её брови, как она на секунду задержала на мне взгляд — тот самый, рентгеновский, от которого ничего нельзя было скрыть. Но она ничего не сказала. Только разлила кофе по кружкам, подвинула мне сахарницу, которую я никогда не трогал, и села напротив, подобрав под себя ноги.
–Звезда.
–Что ты сказала? -Тихо спросил я, оглядывая её лицо.
— Я сегодня ночью видела сон. Будто мы летим на воздушном шаре, и ты даришь мне звезду. Настоящую. С моим именем. И там было так красиво, так... правильно. А потом... — Она нахмурилась, пытаясь вспомнить. — Потом что-то случилось, но я не помню что. Проснулась — и забыла. А звезду запомнила.
Я улыбнулся, но почему-то внутри что-то кольнуло. Я опустил голову, смотрел внутрь кружки что была наполнена кофе.
–Мигель, -позвала Три, и я поднял голову. Её взгляд был безжизненным, но улыбка была такой красивой. –Отпусти меня.
–Что? Всмысле?
–Отпусти меня, милый. Я не могу смотреть на твои слёзы.
Я смотрел на неё и не понимал. Слова падали в утренний свет, в запах кофе, в этот обычный вторник, и разбивали его на осколки.
— Какие слёзы? — я провёл пальцами по щеке. Кожа была сухой. — Триана, о чём ты?
Она улыбалась — той самой улыбкой, ради которой я готов был не спать ночами. Но сейчас от этой улыбы веяло холодом. Слишком красивой. Слишком правильной. Как фотография, которую заламинировали — вроде бы та же, но до неё уже нельзя дотронуться.
— Ты плачешь, Мигель, — тихо сказала она. — Уже давно. Ты просто не замечаешь.
Я поднёс ладонь к лицу снова. Провёл под глазами, по щекам, по подбородку. Пальцы оставались сухими, чистыми, только пахли кофе и ею — той, что сидела напротив.
— Нет, — я покачал головой. — Ты ошибаешься. Всё хорошо. Всё же хорошо, правда? Мы проснулись вместе, за окном дождь, ты в моём халате...
— Халат пахнет пылью, — перебила она всё с той же странной, неподвижной улыбкой. — Он висел в шкафу три месяца. Ты не брал его, потому что не мог заставить себя зайти в мою половину шкафа.
Я замер.
— Что ты говоришь? — голос сел совсем, превратился в хриплый шёпот. — Триана, перестань. Мы вчера вместе ужинали. Макароны с сыром, ты сказала, что пересолила, а я сказал, что так даже вкуснее...
— Ты ешь макароны уже три месяца, Мигель. Каждый вечер. Одни и те же. Потому что не можешь заставить себя готовить то, что любила я.
Она встала. Халат, который был ей велик, сполз с одного плеча, обнажив ключицу. Я смотрел на эту ключицу — живую, тёплую, с родинкой чуть выше впадинки, — и не верил.
— Подойди ко мне, — попросил я. — Просто подойди.
Она подошла. Остановилась в шаге. Я протянул руку, коснулся её щеки — пальцы встретили тёплую, живую кожу. Провёл вниз, к шее, к тому месту, где всегда бился пульс — тоненький, живой, упрямый.
Тишина.
Под пальцами не было ничего. Ни удара, ни толчка, ни этой маленькой вибрации жизни. Только кожа, тёплая, как нагретый солнцем камень, но мёртвая.
Я отдёрнул руку, будто обжёгся.