Дома, в привычном мире запахов и звуков, меня встретила мама у плиты — островок спокойствия в облаке пара и аромата тушёного мяса. Отец, как всегда, сидел за своим массивным деревянным столом, погружённый в бумаги, его профиль был освещён холодным светом настольной лампы — маяк отстранённости.
– Привет, мам. Джианна дома? – спросил я, и голос прозвучал чужим, натянутым.
Мама повернулась, и её тёплый, оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочитать между строк.
– Да, она наверху, работает. Лучше зайди к ней позже, не мешай, – ответила она, и в её тоне прозвучала мягкая, материнская угроза. Я лишь кивнул, не в силах произнести больше ни слова.
Лестница на второй этаж скрипела под ногами, каждый звук казался невероятно громким в тишине дома. Я вошёл в комнату сестры без стука. Она сидела, сгорбившись над клавиатурой, её пальцы порхали по клавишам со скоростью пулемётной очереди. Лицо было освещено голубоватым светом монитора, в воздухе витал запах кофе и бумажной пыли. Я подошёл к её рабочему столу, но она не отрывалась от печати, лишь изредка бросая короткие, выверенные взгляды на разложенную рядом папку.
– Джианна, – голос сорвался, и я вынужден был прочистить горло. – Что с той девушкой? С той, что в аварию попала? Ту, которую я… которую мы тогда доставили.
Сестра, наконец, оторвалась от работы. Её движение было медленным, усталым. Она повернулась ко мне, и её взгляд — острый, аналитический, врачебный — странно оглядел меня с ног до головы, будто я был не братом, а интересным клиническим случаем.
– Зачем она тебе? – спросила она прямо, без предисловий. – С ней сейчас более-менее. Физически восстанавливается. Но из-за потери памяти… – Джианна тяжко вздохнула, снимая очки и потирая переносицу. – Это усложняет всё. Психологически она в подвешенном состоянии. И да, даже не думай к ней подкатывать, гель для душа, – закончила она, и в её строгом тоне зазвучала знакомая, почти материнская нота.
Я усмехнулся, но улыбка получилась кривой, натянутой. Это прозвище — «гель для душа» — давно уже стало частью меня, семейной шуткой, утратившей остроту, но не тепло. Я даже не воспринимал другие обращения от сестры.
– Слушай, а в ваших… в медкартах пациентов, – я тщательно подбирал слова, стараясь звучать максимально нейтрально, – указывают контактные данные? Номер телефона, например?
Джианна напряглась. Я видел, как под её тонкими бровями сходились две вертикальные складки. Она отодвинулась от стола, скрестив руки на груди, и всем своим видом демонстрировала полную боевую готовность.
– Выкладывай, Астон. Что ты задумал? – потребовала она, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием компьютера.
– Да ничего такого, – я развёл руками, изображая образцовую невинность. – Просто хочу узнать поближе девушку, которую, по сути, спас. Проведать, поддержать. Она ведь одна, наверное.
Джианна закатила глаза так выразительно, будто хотела разглядеть собственный мозг. Секунду она молчала, борясь с собой, затем с глухим стуком шлёпнула передо мной толстую папку в зелёной обложке.
– Только ничего глупого. И если что — я тебя не знаю, – буркнула она и снова уткнулась в монитор, всем видом показывая, что разговор окончен.
Я схватил папку, как драгоценный клад, и почти выбежал из комнаты. В своей спальне, запершись на ключ, я присел на кровать, и только тогда заметил, как дрожат мои руки. Листы шуршали под пальцами. И вот он — заветный листок с данными. Набирая номер в телефоне, я чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Я не был уверен, что это именно её номер, но надежда, дикая и иррациональная, уже пустила корни.
Мигель: Привет. Как ты, Триана? Когда тебя планируют выписывать?
Я уставился на экран, и странная, почти болезненная улыбка растянула мои губы, когда под сообщением появились предательские две галочки «прочитано». Ответ заставил себя ждать целую вечность, каждая секунда которой была наполнена леденящим страхом.