И да, я не ошибся.
– Какого чёрта ты творишь?! — пронзительный крик Джианны разрезал тишину, прежде чем она сама стремительно подбежала ко мне.
Она стояла передо мной, явно измотанная после долгой смены, в ещё не снятом больничном халате. Но в её глазах горела не усталость, а чистейший, беспощадный гнев.
– Ты о чём? — спросил я, притворяясь непонимающим, и в следующее мгновение ощутил огненную боль от её пощёчины.
– Ты прекрасно знаешь, о чём я! И о ком! Ты в курсе, что будет, если кто-то начнёт копать и узнает, что это я передала тебе её номер? Ты представляешь, что меня уволят к чертям собачьим за разглашение конфиденциальной информации? Почему ты такой, блядь, неосторожный? Почему ты ведёшь себя как законченный кретин? Что тебе вообще нужно от этой несчастной девушки? — она не кричала, она шипела, словно разъярённая кошка, и каждый её вопрос был ударом хлыста.
Я медленно поднялся с кровати. Её голос, дрожащий от ярости, нёсся по всему дому, и я моментально начал переживать, что он разбудит родителей. Нужно было решать вопрос быстро и тихо.
– Насчёт информации можешь не переживать, Джианна, — мой голос прозвучал нарочито спокойно, ледяным контрастом её страсти. — Я всё продумал и запутал следы. Даже если кто-то начнёт копаться — ни одна ниточка не приведёт к тебе.
Но моё спокойствие лишь подлило масла в огонь. Гнев сестры не угасал, а трансформировался во что-то более острое и горькое.
– Она сегодня официально выписалась! Врачам сказала, что полностью здорова, но мне, Мигель, она позвонила и устроила истерику! Обложила матом и заявила, что ни ногой больше в эту больницу! Знай, это в последний раз, когда я что-либо доверяю этому мрачному миру твоих игр. Из-за твоих тупых, больных импульсов я могу лишиться не просто работы — я могу лишиться репутации, лицензии! И, поверь, когда я увидела в её глазах настоящий страх, работа была последним, о чём я думала! Ты что, хочешь окончательно превратиться в монстра? В зверя? — слова лились из неё сплошным, отрывистым потоком, от которого у меня зарябило в глазах. Она была на пределе, и моё холодное самообладание бесило её всё сильнее.
Я резко схватил её за запястье, прежде чем её рука вновь взметнулась для удара. Моё спокойствие было тонкой, прозрачной плёнкой, натянутой над самой бездной. В её расширенных зрачках я читал теперь не просто сестринскую злость — я читал ужас. Тот самый первобытный ужас, который я так тщательно старался не вызывать в глазах Трианы.
Схваченная рука Джианны дрожала в моей хватке. Не от страха — от сдавленной, невысказанной ярости. Я смотрел в её знакомые до боли карие глаза, в которых сейчас отражался не брат, а нечто чужеродное и пугающее.
– Зверь? — мой голос прозвучал тихо, почти задумчиво, но хватка стала стальной. — Ты думаешь, я не вижу себя каждое утро в зеркале, Джи? Ты думаешь, я не слышу этот навязчивый шёпот в голове каждый раз, когда она шепчет «мистер незнакомец» с такой гремучей смесью страха и… надежды?
– Просто знай, Мигель, если полиция выйдет на тебя, я ничем не смогу помочь. Ничем.
С этими словами, вырвав руку, Джианна резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Я опустился на кровать, ощущая тяжёлую, свинцовую тишину. Она была в ярости, но сквозь эту ярость явно проступала тревога. Она переживала не только за меня, но и за Триану, боялась за неё, возможно, даже сильнее, чем я предполагал.
Я потянулся к ноутбуку. Экран ожил, показав пустую, залитую холодным светом палату 314. Стелс-камера, оставленная в вентиляционной решётке, передавала лишь статичную картинку. Белая, стерильная пустота. Её здесь больше не было. Она вырвалась на свободу.
Но я не зверь. Зверь слеп, простодушен и движим лишь базовыми инстинктами.
Я — архитектор. Творц. А архитектору необходимо быть ближе к своему творению. Чувствовать текстуру материала, вдыхать пыль, что поднимается при его обработке, слышать тихий скрип нарождающейся формы.
Мой первоначальный план был безупречен, как инженерный чертёж. Подождать. Дать Триане время отдышаться, забыть о больничных кошмарах, обжиться в новой, хрупкой реальности. Мне нужно было, чтобы она почувствовала настоящее, глубокое облегчение, а затем появиться в её жизни так, чтобы это облегчение не исчезло, а лишь окрасилось новыми, захватывающими оттенками.