— Всё ничего! Просто накурено! — закричала я в ответ, делая вид, что откашливаюсь.
И тогда я сделала это. На автомате, от отчаяния, как глупый, запаниковавший ребёнок. Я потянула за рукав Нила, который танцевал рядом, нашла его мягкие, влажные губы в полутьме под стробоскопами. Тепло чужих губ, сладкий, липкий привкус коктейля, его удивлённый, одобрительный смешок у меня прямо в ухе. И ничего. Ни единой искры, ни отвращения, ни даже смущения. Просто пустота, абсолютная, зияющая пустота, будто я в порыве страха поцеловала холодную, безжизненную стену.
Я уже отстранялась, бормотала что-то смущённое о духоте и необходимости глотка воздуха, когда это случилось. Не звук. Не прикосновение. Взгляд. Он вонзился мне прямо между лопаток, острый, тяжёлый, неумолимый, как лезвие ножа. Меня буквально, физически развернуло на месте против моей воли.
— Кто ты? Где ты? — прошептала я в пространство, словно он, этот невидимый наблюдатель, мог действительно услышать меня сквозь грохот.
Толпа, мигалки, крики, смех. Я водила бешеными глазами по этому бурлящему морю чужих лиц, но почти не видела их. Я чувствовала его присутствие кожей. Где-то в самой гуще темноты, у колонны, поддерживающей потолок, или в глубине зала, у служебного входа, был он. Ярость, исходящая оттуда, была не горячей, не вспыльчивой. Она была ледяной, пронизывающей, знакомой до мурашек, до тошноты. Желудок мгновенно свело в тугой, болезненный узел.
Я рванула к выходу, к террасе, отталкивая чужие плечи, спины, локти. Дверь с глухим хлопком распахнулась, и ночной, почти зимний воздух ударил в разгорячённое лицо, обжигающе холодный, свежий. Я вцепилась в холодные железные перила, глотая его огромными, прерывистыми порывами. Рука сама потянулась ко рту — я яростно, с остервенением пыталась стереть с губ этот чужой, бессмысленный, противный привкус. Но стереть не получалось. Он въелся. Потому что я знала — за моей спиной, сквозь стеклянную дверь, его взгляд всё ещё висел на мне, неотрывный и тяжелее свинца. Он видел. Всё видел. Этот жалкий, отчаянный поцелуй от испуга.
И этот невидимый, всевидящий взгляд был сейчас реальнее всего, что происходило со мной за весь этот бесконечный день. Реальнее оглушающей музыки, реальнее улыбки Нила, реальнее даже меня самой, дрожащей на холодной террасе.
Воздух здесь был холодным, резким, чистым, но он не смывал чувства, будто на коже, на самой губах остался жирный, невидимый, отвратительный след. Я вытерла губы тыльной стороной ладони снова, снова и снова, пока кожа не начала жечься, краснеть. Но это ничего не меняло, не приносило облегчения. Ощущение было внутри, глубоко. Как будто этим глупым, пустым поцелуем я что-то окончательно нарушила, пересекла какую-то последнюю черту, о существовании которой даже не подозревала.
«Передай привет Фионе. У неё смешные серёжки-птички.»
Он был здесь. Прямо здесь, в нескольких метрах от меня. И он видел всё. Всю мою панику в туалете, мой жалкий, беспомощный побег, этот отчаянный, пустой поцелуй с первым встречным. Это была демонстрация абсолютной силы, власти. Игра в кошки-мышки, где он, хищник, давно и бесповоротно решил, кто из нас кошка, а кто — обречённая мышь.
Дверь за моей спиной скрипнула, медленно, намеренно. Я замерла, вжавшись в перила, не в силах, не имея духа обернуться. Шаги. Не торопливые, не пьяные, не неуверенные. Ровные, размеренные, абсолютно уверенные. Они приближались по бетонному полу террасы.
«Беги, — закричал во мне на все голоса древний, спасительный инстинкт. — Беги сейчас же, прыгай через перила, беги куда глаза глядят!»
Но ноги стали ватными, тяжёлыми, прикованными к холодному, шершавому бетону террасы. Потому что бежать было абсолютно бессмысленно. Он уже не раз доказал, что найдёт везде. В больничной палате. В моём собственном, казалось бы, безопасном доме. Даже в самых тёмных закоулках моей травмированной памяти.
— Триана.
Голос был низким, спокойным, узнаваемым. Тот же самый бархатный тембр, что произносил: «Рад познакомиться» в кофейне. Он остановился в одном шаге от меня, не касаясь, но я почувствовала исходящее от него тепло спиной. И тот же самый, особенный запах — чистого, простого мыла с лёгкой, едва уловимой, но такой характерной горьковатой ноткой, как запах озона после сильной летней грозы. Знакомый. Ужасно, до тошноты, до головокружения знакомый.
— Оставь меня в покое, — с трудом выдавила я из пересохшего горла, наконец оборачиваясь к нему лицом. Слёзы бессильной злости и страха застилали глаза плотной пеленой, но я не позволила им скатиться, сжав челюсти. — Я сейчас же позвоню в полицию. Я всё расскажу Верджине. Всё.