Мигель смотрел на меня без тени насмешки или злобы. Его лицо было освещено неверным, синеватым неоновым отблеском с улицы, что делало его скулы ещё резче, а глаза — ещё глубже, темнее, бездоннее. В них не читалось открытой угрозы или ненависти. Было… какое-то странное, пугающее понимание. И это пугало, выбивало почву из-под ног больше всего.
— Расскажешь что именно, Три? — мягко, почти отечески спросил он. Он использовал это домашнее, короткое сокращение, которое, конечно же, слышал от своей сестры. И оно прозвучало одновременно как ласка и как самая горькая, унизительная пощёчина. — Что брат твоей лучшей подруги смотрит на тебя слишком пристально? Что ты случайно встретила его на своей обычной беговой дорожке в парке? Что он осмелился прислать тебе одно-единственное сообщение? — Он чуть склонил голову набок, изучая мою реакцию. — Какое сообщение, Триана? Ты ведь удалила их все, правда? И номер потом благополучно заблокировала. Совсем недавно, кстати.
— Как ты… — начала я, и слова застряли в горле комом.
— Знаю? — он спокойно закончил за меня фразу. Уголок его рта дрогнул, но это не было улыбкой. Скорее, тенью какой-то бесконечной усталости. — Я знаю тебя намного лучше, чем ты можешь себе представить. Лучше, чем ты сама себя помнишь сейчас. Ты не выбросила тот телефон, Триана, хотя могла сто раз. Ты оставила его, как моряк оставляет якорь на случай шторма. На всякий случай. На тот случай, если новая, «здоровая» реальность станет слишком невыносимой, и тебе понадобится осязаемое доказательство, что тот кошмар — не просто сон, не плод воспалённого воображения.
Он сделал едва заметный шаг ближе. Я инстинктивно отпрянула, упёршись спиной в холодные, немилосердные перила. Бежать было буквально некуда, кроме как в пустоту.
— Что ты от меня хочешь? — прошептала я, и голос мой предательски дрогнул, выдав всю мою беспомощность. — Чего ты добиваешься?
Он замер, внимательно, словно читая по буквам, изучая моё лицо. Его взгляд скользнул по едва заметному, розовому шраму на виске, который я тщательно скрывала волосами, но, как мне казалось в этот момент, был виден ему насквозь, как будто под рентгеном.
— Я хочу, чтобы ты наконец перестала убегать, Триана, — сказал он тихо, и в его голосе вдруг прозвучали нотки неподдельного, почти болезненного сожаления. — Ты бежишь от обрывков воспоминаний. От ночного сна. От случайной тени в зеркале. Но вместе с дымом ты выплескиваешь и воду — ты бежишь и от возможных ответов. А они — единственное, что может тебя по-настоящему спасти. Или, по крайней мере, дать понять, от чего ты на самом деле бежишь.
— Каких ответов? О чём ты? — голос мой сорвался, стал тонким, детским.
— О той ночи. О том, что случилось на самом деле на шоссе. О том, кто на самом деле был с тобой в той машине до удара. — Он произнёс это так просто, так буднично, будто обсуждал прогноз погоды или маршрут автобуса. А весь мой мир в тот миг рухнул, съёжился до микроскопической точки ледяного, парализующего ужаса в самой глубине груди.
Машина. Ночная дорога. Резкий свет фар, скрежет металла, всепоглощающая темнота. Потом — только белые, безликие стены больницы и зияющая, чёрная, пугающая пустота в памяти на самые важные часы. Врачи успокаивающе говорили о черепно-мозговой травме, о посттравматическом стрессе, о том, что память может никогда не вернуться, и это даже к лучшему. А я… я в тайне боялась не того, что она не вернётся. Я боялась.
Глава 8.
Мигель Астон
Тишина в машине после вечеринки была звонкой, натянутой, как струна перед обрывом. Я смотрел на отражение уличных фонарей в лобовом стекле — они расплывались, множились, дрожали в такт работе двигателя, — но видел только её лицо. Белое, с огромными глазами, в которые наконец-то вернулся настоящий, живой ужас. Не та больничная апатия, что окутывала её все эти недели плотным, ватным коконом, не замутнённый тяжёлыми лекарствами взгляд, блуждающий где-то между сном и явью. Чистый, первобытный страх. Первозданный. И под ним, в самой глубине зрачков, расширенных до неестественных пределов, — что-то ещё. Осколок узнавания. Едва заметная трещина в той ледяной коре, которой она окружила своё сознание. Словно что-то в ней дрогнуло, сдвинулось с мёртвой точки, куда её загнали авария, боль, потеря памяти и моё молчаливое присутствие у её постели.
Я положил ей кулон в руку.
Глупость. Несвоевременность. Импульс, с которым я боролся все эти недели, все эти бесконечные дни и ночи, проведённые в коридорах больницы, в наблюдении через крошечные объективы камер, в бессмысленном перебирании в голове одних и тех же фраз, которые так и не решился произнести вслух. Но когда она вышла на ту террасу — тонкая, почти прозрачная в свете неоновых огней, — когда я увидел, как она торопливо, почти ожесточённо трёт губы тыльной стороной ладони после поцелуя с тем мальчишкой, будто хотела стереть не вкус, не след чужого присутствия, а сам факт собственной слабости, эту отчаянную попытку убежать от себя, раствориться в первом встречном, лишь бы не оставаться наедине с тем, что гнездится у неё в голове, — что-то во мне сорвалось. Окончательно и бесповоротно. Она тонула. Она хваталась за соломинки, за обломки, за призраки, которые не могли удержать её на плаву. А я держал в кармане спасательный круг и всё это время делал вид, что это просто кусок дерева, случайная находка, не имеющая ко мне никакого отношения.