Я резко обернулся. Виски плеснуло через край, обожгло пальцы.
— Она уже сломалась! — мой голос грохнулся об стены, взорвался под высоким потолком, эхом заметался по углам, возвращаясь ко мне искажённым, чужим. — Ты не видишь? Или не хочешь видеть? Она пытается целоваться с первыми встречными на вечеринках, чтобы забыться, чтобы заглушить внутреннюю сирену, которая воет у неё в голове без остановки. Она топит себя в людях, в шуме, в чужих прикосновениях, потому что одна не может вынести то, что гниёт у неё в сознании, прорываясь наружу ночными кошмарами и паническими атаками. Я дал ей якорь. Настоящий. Единственный, который у неё был. Пусть даже он вбит в самое дно её кошмаров — но это её дно, её прошлое, её правда. Она имеет право знать.
— Ты дал ей не якорь! — Джианна уже не сдерживалась. Слёзы текли по её щекам, срывались с подбородка, падали на пол. Слёзы ярости и беспомощности, которые она копила годами, наблюдая, как я медленно схожу с ума. — Ты бросил ей в лицо её прошлое, которого она не помнит, как бросают кость собаке! Ты не спасаешь её, Мигель. Ты играешь. Играешь в Бога с её психикой, с её жизнью, с её правом на забвение! И втянул в это меня. Я брала тебя в больницу, я закрывала глаза на твои камеры, на твои отчёты, на твоё бесконечное сидение в коридоре… Я думала, это поможет тебе справиться с виной. Что однажды ты увидишь, что она жива, что она дышит, что врачи говорят о положительной динамике, — и отпустишь. Отпустишь себя. Её. Всё. Но это уже не про вину. Это про одержимость. Ты болен, Мигель. И твоя болезнь пожирает всех, кто к тебе приближается.
Слово ударило точно в цель. Оно повисло в воздухе — пульсирующее, живое, отвратительное, как открытая рана, которую никто не решается зашить. Одержимость. Не любовь. Не искупление. Не благородная миссия по спасению потерянной души. Болезненная, токсичная фиксация. Зацикленность. Мания. Я хотел крикнуть, что она не права, что всё это не так, что каждый мой шаг, каждый вздох, каждое движение — всё это ради Трианы, ради её спасения, ради того, чтобы она снова стала целой. Но ложь застряла в горле колючим, непроглатываемым комом. Потому что в глубине души — в той самой тёмной, никогда не освещаемой совестью части — я знал: Джианна права.
Мобильный в кармане завибрировал. Я вздрогнул так, будто меня ударили током. Замер. Потом медленно, словно рука налилась свинцом, достал телефон.
Одно короткое, сухое сообщение. Не с её номера. Я проверил все её контакты ещё в первую неделю после аварии. С левого, зарегистрированного на подставное лицо, с виртуального номера, который нельзя отследить. Но я знал. Знание ударило током, прокатилось по позвоночнику разрядом высокого напряжения.
«Зачем?»
Всего одно слово. Пять букв. Ни угроз, ни истерик, ни обещанного заявления в полицию. Просто ледяное, сбитое с толку, бесконечно усталое «зачем». Она не пошла в участок. Она не стала кричать, обвинять, проклинать. Она пришла ко мне. В темноту. В ту самую тишину, которую я для неё создал, которой окружил её, как кислородной подушкой. И теперь эта тишина стала прозрачной стеной, через которую мы смотрим друг на друга — я, монстр в человеческом обличье, и она, жертва, которая даже не помнит, за что её настигло возмездие.
Я поднял взгляд на Джианну. Её гнев выгорел, догорел, оставив после себя только пепел. Усталую, щемящую, безнадёжную жалость. К себе. К своей сломанной карьере, к своей вине без вины. Ко мне. К брату, который из опоры превратился в обузу. К Триане, которая даже не подозревала, в какую паутину попала снова, в какой липкий, плотный кокон наблюдения и манипуляции.
— Она написала мне, — тихо сказал я, разворачивая экран телефона так, чтобы Джианна видела. Белый фон, чёрный текст. Коротко. Страшно. Безысходно.
Джианна медленно, как в замедленной съёмке, провела ладонью по лицу. Смахнула слёзы, размазала их по щекам. Посмотрела на меня пустыми, остановившимися глазами.
— И что ты ответишь?
Я посмотрел на пустой бокал в своей руке. На дне блестела одинокая капля. Потом на дрожащий экран, где курсор всё так же мерно мигал в начале пустой строки, ожидая моего решения. И понял: я стою на краю. Не того обрыва, с которого можно осторожно отступить, оглядеться, найти другой путь. Я стою на краю пропасти, где грунт под ногами уже осыпается, где каждый миллиметр опоры превращается в пыль. Любой мой ответ — ложь, полуправда, очередная порция безумия, завёрнутая в красивую обёртку заботы, — станет шагом в эту пропасть. Окончательным. Бесповоротным.