Но молчание — тоже шаг. Потому что тишина между нами уже была не звонкой, не той, что наполняет пространство ожиданием чуда. Она была звенящей. Звенящей от напряжения, от невысказанных слов, от вопросов, на которые у меня не было ответов. И эта тишина ждала. Требовала. Не давала дышать.
Я начал набирать ответ. Медленно, одним пальцем, буква за буквой.
«Я зависим, Триана».
— Тебя посадят, придурок! — выкрикнула Джианна. В её голосе не осталось ничего, кроме животного, первобытного ужаса. Она смотрела на мои пальцы, двигающиеся по экрану, как на движение курка взведённого пистолета.
Я с психом поднял голову. Резко, рывком, чувствуя, как хрустнули шейные позвонки.
— Пускай! — заорал я в ответ, и голос мой сорвался на визг, на истерический, надрывный крик. — Пускай сажают! Мне насрать, Джианна, слышишь? Абсолютно насрать! Если это избавит меня от этой ёбаной зависимости, от этого бесконечного, липкого, высасывающего душу чувства, что я без неё — пустое место, — пусть сажают! Пусть забирают всё — свободу, имя, будущее! Мне ничего не нужно, кроме тишины в голове, которая наступает только тогда, когда я вижу её!
Я ору, срывая голосовые связки, и на этот крик, на этот звериный, надрывный вой выходит мама.
Она замирает в дверях гостиной — халат накинут на плечи, волосы растрёпаны после сна, лицо бледное, испуганное. С недоумением оглядывает нас — меня, застывшего с бокалом в одной руке и телефоном в другой; Джианну, всю в слезах, с дрожащими губами. Подходит ко мне медленно, осторожно, словно к раненому зверю, пытается заглянуть в глаза, понять, что происходит.
— Что у вас случилось? — голос её дрожит, срывается. — Почему вы кричите в такое позднее время? Мигель, сынок, что с тобой?
Она протягивает руку, касается моего плеча. Тёплая, родная ладонь. Я почти чувствую, как через это прикосновение в меня вливается её тревога, её любовь, её отчаянное желание всё исправить, сделать как раньше.
— Он начал следить за одной девушкой, — выкрикивает Джианна, и в её голосе слышится не столько злость, сколько отчаяние человека, который больше не может держать в себе этот груз. — Не просто следить — преследовать! Установил камеры в её палате, взламывал её переписку, приходил в больницу под вымышленным именем! А сегодня раскрыл ей свою личность, и теперь она угрожает ему заявлением в полицию!
Я сжал руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Острая, отрезвляющая боль.
Мама замерла. Абсолютно. Её взгляд метнулся от заплаканного лица Джианны к моему — и обратно. Недоумение в глазах медленно, со скрипом, как тяжёлая дверь на ржавых петлях, таяло, сменяясь леденящим душу пониманием. А затем — ужасом. Не громким, не истеричным. Тихим, всасывающим весь воздух из комнаты, высасывающим кислород из лёгких, оставляющим после себя только вакуум и холод.
— За… девушкой? — её голос был едва слышен. Она не спрашивала «какой девушкой». Она уже знала. Материнское сердце, даже самое любящее и доверчивое, всегда чувствует правду. Особенно страшную.
— Мама, — начал я, шагнул к ней, протянул руку. Но голос сорвался, провалился куда-то в гортань, оставив после себя только сиплый, сдавленный выдох. Оправданий не было. Не осталось ни одного. Только голая, уродливая, непричесанная правда, которую Джианна только что выставила на свет, как прокисшее молоко на солнце.
— Триана Мартинес? — прошептала мама. Имя, произнесённое в тишине нашего дома, прозвучало как приговор. Как окончательный вердикт, не подлежащий обжалованию. — Та девушка… из аварии? Та, которую ты… Та, что лежала в реанимации? Ты следил за ней всё это время, Мигель?
Она сделала шаг назад. Один. Второй. Отшатнулась от меня, будто от заразного, будто от прокажённого, к которому нельзя прикасаться без риска для жизни. Этот жест — этот мелкий, едва заметный шаг — ранил глубже любого крика, любого удара, любой проклятия. Мама, которая носила мне завтраки в школу, которая сидела у моей кровати, когда я болел ветрянкой, которая плакала на моём выпускном, — она отступила от меня. Как от чужого. Как от врага.
Джианна, видя реакцию матери, обмякла. Гнев окончательно сменился отчаянием и виной за свою же вспышку. Она опустилась на диван, обхватила себя руками, замерла, глядя в одну точку на ковре.