Выбрать главу

Мне оставалось только ждать.

Ждать ответа, который определит не только мою судьбу — тюрьму, лечение, свободу или пожизненное заключение в собственной совести. Он определит то, кем я стану в её глазах. Монстром, которого нужно забыть, стереть, вычеркнуть из памяти, как дурной сон. Или тем, кто нашёл в себе силы остановиться, даже если эта остановка — у самого края пропасти, с которой уже сложно бороться.

Ответ поступил.

«Зависимость лечат. Преступление — наказывают. Ты перепутал местами, Мигель. Ты сделал меня своей болью, которую нужно трогать, щупать, бередить, — а не своей ошибкой, которую нужно исправлять. Кулон… я его помню. Не всё. Только вспышку. Стекло, летящее в лицо. Искры. И тепло в ладони. Твоё тепло? Не знаю. И не хочу гадать. Не пиши. Не подходи. Не смотри. Если в тебе есть хоть капля того, за что тебя когда-то…»

Пауза. Тишина, в которой я слышал, как кровь шумит в ушах.

— …«за что тебя когда-то можно было уважать — оставь меня в покое. Это не спасение. Это удушье. Я заявление не напишу. Не потому что жалею. И не потому что прощаю. А потому что не хочу видеть тебя больше никогда. Ни в участке, ни в суде, ни в собственных кошмарах. Считай, что твой долг вины оплачен. Исчезни навсегда.»

Я перечитал. Потом ещё раз. Слово «навсегда» пульсировало, прожигая сетчатку.

Не было крика. Не было проклятий. Была холодная, отточенная резкость. Сухой закон. Она не просила объяснений. Она выносила приговор. И самым страшным в нём было не «никогда», а «можно было уважать». Прошедшее время. Оно ставило крест не только на моих действиях, но и на том человеке, которым я был — или которым она думала, что я был — до того рокового дня.

Джианна всё ещё стояла в дверях, наблюдая, как во мне что-то ломается, не с грохотом, а с тихим, печальным хрустом.

— Что… что она? — голос сестры дрогнул.

Я повернул к ней экран. Она пробежала глазами по тексту, и губы её сжались в тонкую белую ниточку.

— Она сильнее, чем ты думал, — тихо произнесла Джианна. — И милосерднее. Даже сейчас.

— Это не милосердие, — хрипло выдохнул я. — Это… окончательное удаление. Как операцию делают. Чисто, без эмоций.

Именно это было самым мучительным. Я готовился к гневу, к страху, к истерике. К чему-то живому, горячему, во что можно было воткнуться, даже если это будет ножом. Но она прислала мне лёд. Безразличный, абсолютный и неприступный.

— Она права, — сказала Джианна, и в её голосе не было упрёка, только усталая констатация. — Это единственный выход. Для неё. И, может быть… для тебя.

«Для тебя». Эти слова отозвались пустотой внутри. Какой выход для меня? Жить с осознанием, что я стал для неё не болью, которую нужно лечить, а ядом, который нужно изолировать? Что моё «спасение» было тюрьмой, а моё признание — лишь подтверждением её пожизненного приговора?

Я опустил телефон. Он был теперь просто куском пластика и стекла. Канал связи, который она перерезала с хирургической точностью.

— Что будешь делать? — спросила Джианна.

Я посмотрел в окно. На город, в котором она теперь навсегда прячется от меня. На тишину, которая теперь была не напряжённой, а мёртвой.

— То, что она просит, — солгал я, и голос звучал чужим. — Ничего. Перестать существовать. Для неё.

Я вышел на балкон. Ночной воздух был резким, чистым. Где-то в этой темноте она, наверное, сжимала в руке тот самый кулон. Не как якорь к прошлому, а как амулет против меня. Как напоминание о том, от чего нужно бежать.

И я стоял, глядя в сторону её дома, которого не видел, но чувствовал каждым обожжённым нервом. Я выполню её приказ. Я исчезну. Но я знал: с этого момента моя тишина будет другой. Не звонкой от напряжения и не звенящей от ожидания. Она будет глухой, беспросветной и бесконечной. Как космос, в котором перестал существовать голос единственной, кто имел значение.

Глава 9.

Триана Мартинес

И вот он пришел, этот ответ. Не взрывом — вымерзанием. Читаю его слова, эти ледяные выверенные строчки, и чувствую, как почва уходит из-под ног. Но не в пропасть паники, а в холодную безвоздушную пустоту. Такую плотную и вязкую, что каждое движение дается с трудом, будто я погружаюсь в ледяную воду, которая сковывает движения, проникает в легкие, останавливает сердце. Строчки расплываются перед глазами, но я перечитываю снова и снова, вдалбливая каждое слово в сознание, пытаясь найти между строк то, чего там нет и никогда не будет. Экран телефона тускло освещает мои пальцы, побелевшие от того, как сильно я сжимаю корпус. Каждое слово въедается в память, оставляя химические ожоги на тех участках мозга, которые еще способны чувствовать.