Я не напишу заявление. Не потому, что жалею. Он прав в своем последнем отчаянном крике — пусть сажают. Может, там, за решеткой, его зависимость наконец столкнется с реальностью и отпустит его. Но я не сделаю этого. Потому что заявление, полиция, допросы — это снова связь. Это диалог. Это признание того, что он все еще имеет ко мне отношение. Что его болезнь — часть моей истории. Это снова впустить его в свою жизнь, пусть даже через парадную дверь правосудия. Дать ему статус. Дать ему место в моем повествовании. Сделать его значимой фигурой в моей судьбе. Нет. Тысячу раз нет.
Нет. Я вычеркиваю его. Полностью, без остатка. Пусть его болезнь остается его болезнью. Моя задача — выжить. Вылечить свои раны, а не ковыряться в его гнойниках. Я не санитарка в психушке его души. Я не сиделка при его совести. Я — человек, который имеет право на свою жизнь, на свою боль, на свое восстановление. И я буду восстанавливаться. Буду строить себя заново. Без него. Вопреки ему. Назло всему, что он сделал и продолжает делать.
Я сидела в темной комнате, смотрела на свое сообщение и думала о том, что он будет делать. Убьет, уйдет или будет прятаться только лучше? Я не знала. Человек с зависимостью непредсказуем. Он может рвать и метать, а может залечь на дно, выжидая удобного момента. Может исчезнуть навсегда, а может затаиться, чтобы нанести удар, когда я расслаблюсь и решу, что все кончилось. Я не знала. И это незнание было хуже любой определенности. Эйри подполз ко мне, я улыбнулась и почесала его за ушком. Его мурлыканье, вибрирующее, ровное, немного успокаивало. Хоть кто-то в этом мире был предсказуем. Хоть кто-то реагировал на ласку так, как положено.
— Давно меня не было, да, дружок? — шепчу я и укладываю его на грудь. Он тут же сворачивается клубком, устраивается поудобнее и продолжает мурлыкать. Его тепло проникает сквозь ткань футболки, согревает кожу, добирается до сердца. Живое тепло. Настоящее. Не то, о котором писал он в своем сообщении. Кошка не требует от тебя ничего, кроме еды и ласки. Кошка не следит за тобой через камеры. Кошка не признается в зависимостях. Кошка просто есть. И этого достаточно.
Завтра нужно быть бодрой, ведь архитекторы всегда бодрые. Плевать, что я все еще учусь, но я уже хочу доучиться. Хочу получить диплом, хочу строить, проектировать, создавать. Хочу оставлять после себя что-то, кроме шрамов и воспоминаний. Хочу, чтобы мои здания стояли на улицах города, чтобы люди жили в них, работали, любили, растили детей. Чтобы было что-то вещественное, осязаемое, настоящее. То, что переживет меня. То, что не сломается от одного удара. То, что простоит десятилетия, назло всем стихиям и безумцам.
Эйри посапывал у меня на груди, его тяжелое теплое тело было единственной точкой опоры в этой качающейся вселенной. Я вцепилась пальцами в его шерсть, ощущая подушечками биение его маленького сердца. Реальное. Простое. Здесь и сейчас. Сто восемьдесят ударов в минуту. Маленький моторчик жизни, который работал независимо от моих драм и его безумия. И я буду жить. Буду дышать. Буду ходить на учебу, чертить линии, сдавать проекты. Буду делать вид, что все нормально. А может, и не делать вид. Может, однажды и правда станет нормально. Когда шрамы заживут, когда кости срастутся, когда память перестанет выбрасывать эти дурацкие флешбэки в самый неподходящий момент. Может быть.
***
Утром, на удивление, я действительно была бодрой. Собралась, сделала макияж, и всё это было с улыбкой. Локоны слегка накручены, топ на лямках идеально подчеркивал фигуру, а темно-коричневые брюки придавали делового стиля. Я смотрела на себя в зеркало и пыталась узнать ту девушку, которая стояла там, в ванной, год назад. До аварии. Кажется, у нее были другие глаза. Более живые, что ли. Менее осторожные. Но черты лица те же. Фигура та же. Улыбка, если присмотреться, тоже. Значит, я все еще я. Значит, восстановление идет. Значит, можно.
— Да, твоя мама деловая! — воскликнула я, когда Эйри издал «мяу». Он сидел на пороге кухни и смотрел на меня с таким выражением, будто спрашивал: «Ты точно уверена, что хочешь туда идти? Может, останешься? Я тут на диване местечко прогрел». Но я решительно надела пиджак, чмокнула его в макушку и вышла.